— У меня две руки… и рот. Этого хватит? Какое-то мгновение Дункан не понимал, о чем речь.
В следующее мгновение руки Эмбер сомкнулись на нем, и он ощутил бархатное тепло ее языка. Все тело его напряглось в бурном приливе.
— Эмбер.
Она подняла на него глаза.
— Я сделала тебе больно?
Говоря, она поглаживала его упругую плоть. Было видно, как от этой ласки толчками приливает кровь, делая ее еще тверже.
— Нет, — ответил Дункан.
— Привела в смущение? — Да. Нет.
Он с трудом заставил дышать это тело, которое бурно требовало еще одного такого поцелуя, жаждало вновь ощутить скользящее прикосновение ее языка.
— Так все же «да» или «нет»? — спросила Эмбер, прекрасно зная, насколько сильно было испытанное Дунканом наслаждение. — Может быть, вот это поможет тебе решить.
Она повторила эту экзотическую ласку, подольше задержавшись на той части его тела, которая весьма интригующе отличалась от других.
В том числе и своей особой чувствительностью.
— Говорила ли я тебе, — вопросительно пробормотала Эмбер между ласками, — как мне нравится твое тело?
— Если ты не остановишься и будешь продолжать вкушать его, то мне придет конец.
— Значит, мне придется начать с самого начала.
— При этой мысли у меня сердце замирает.
— Сердце — может быть, но не плоть. Она тянет и дергает, словно накоротко привязанный жеребец.
Дункан засмеялся, несмотря на охвативший его жар, гонимый неистовыми толчками крови и возбуждаемый ощущениями от ласк Эмбер — ее слов, ее рук, ее языка.
Зная, как она возбуждает его, Эмбер с улыбкой несколько раз тряхнула головой, так чтобы волосы, подобно покрывалу, упали на бедра Дункана. Но в этом месте его не так-то легко можно было укрыть. Знак его страсти гордо вздымался, требуя, чтобы о нем позаботились.
Или чтобы с ним поиграли.
— Мне особенно нравится вот это, — сказала Эмбер. — Оно твердое, но такое гладкое, когда его трогаешь кончиками пальцев. Будто полированное серебро, нагретое солнцем.
Глубокая судорожная дрожь пронизывала тело Дункана, когда он смотрел и чувствовал, как его облизывает розовое пламя ее языка, разжигая в нем целый пожар. Сильные руки погрузились в ее волосы.
— Иди ко мне, — хрипло проговорил Дункан.
— Сейчас, — прошептала Эмбер. — Но сначала… Он ощутил, как она берет его в рот, пробует на вкус, с нежной лаской исследует его твердость. Неистовость, нараставшая в нем, копилась и в ней. Она ждала, что вот-вот Дункан опрокинет ее на спину, подтянет вверх ее колени и погрузится в нее.
Вдруг Дункан сел и перетянул ногу Эмбер через свои бедра, так что она оказалась сидящей на нем верхом, открытой для него. Он обнаружил, что и ее покрывает та же испарина страсти, от которой его тело блестело, будто натертое маслом.
Он провел рукой у нее между бедрами, пробуя ее и наслаждаясь ею в одно и то же время. Когда он вынул руку, пальцы его блестели влагой ее желания. Наблюдая за ней, он поднес руку к лицу и глубоко вдохнул, упиваясь ее ароматом.
— В следующий раз, — сказал он, — я узнаю и твой вкус. Но не сейчас. Сейчас ты своим сладким ротиком уже разделалась со мной.
— На вид ты целехонек, — прошептала она. Кончик ее пальца на миг задержался на нем, как раз на столько, чтобы подобрать единственную горячую каплю, ускользнувшую из-под его запретов. Когда она затем поднесла палец к губам, лизнула его и улыбнулась, Дункан застонал подобно человеку, которого подвергают пытке. На нем выступила еще одна капля, вызванная ее наслаждением.
— Давай же, колдунья, садись верхом на дракона, вызванного тобою из плоти смертного.
— Как же девушке сесть верхом на дракона?
— А вот как.
Дункан взялся за бедра Эмбер и, приподняв ее; подтянул ближе к себе. В следующее мгновение закругленный конец его плоти раздвинул ее лепестки. С криком удовлетворения она скользнула по нему вниз, вбирая его так глубоко, как он стремился погрузиться в нее.
Эмбер попыталась произнести имя Дункана, но не смогла. Сила испытываемого им наслаждения лишила ее голоса. Вдруг он сильно сжал ее бедра, и это ощущение разметало ее мысли, но сосредоточило ее желание. Она начала двигаться вверх и вниз, как при езде верхом, все увереннее с каждым медленным движением бедер, чувствуя его страсть и свою с необычайной ясностью.
Когда он хотел ускорить бег коня, Эмбер взяла одну его руку в свои, поцеловала ее и положила себе на грудь.
— Тебе нравится мучить меня, — проговорил Дункан сквозь стиснутые зубы.
— Очень.
Его пальцы сомкнулись на сжавшемся острие груди Эмбер. По ее телу прошла легкая судорога, предвестница будущего экстаза. И вот уже под ласками его рук оба ее соска затвердели, спина выгнулась, дыхание стало, прерывистым. Нежный жар ее страсти заструился между их соединенными телами.
— Да, — прошептал Дункан. — Дай мне почувствовать твое наслаждение.
Мгновение экстаза сотрясло Эмбер без предупреждения, заставив ее задрожать и исторгнув у нее крик. В следующий миг Дункан с силой толкнулся в нее, сплавляя их тела воедино горячим пульсирующим извержением своего собственного освобождения.
Ощущая передавшийся ей экстаз Дункана и подстегиваемая им, Эмбер воспаряла еще и еще выше. Он продолжал свои толчки бедрами до тех пор, пока она не выкрикнула его имя и не пережила еще одну сладостно-мучительную смерть.
Тогда он прижал ее к груди и держал так, пока у них обоих не успокоилось дыхание. Лишь после этого он пошевелился, чтобы поменяться с ней местами. Улегшись у нее между ногами, он поцеловал ее неторопливым, основательным поцелуем.
— С каждым разом ты даришь мне все большее наслаждение, — сказал Дункан.
— И ты мне тоже. Даже страшно становится.
— Почему?
— Если блаженство станет хоть на йоту больше, — прошептала Эмбер, — то я просто умру.
— А я снова верну тебя к жизни.
— Это невозможно.
— Это не только возможно. Это неизбежно.
— Но мы не сможем, — шепотом проговорила она, поняв его намерение. — Разве такое может быть?
— Такое может и должно быть. И будет. Смотри на меня, как я смотрел на тебя. Узнай, насколько ты дорога мне и желанна.
Дункан стал медленно спускаться вниз по телу Эмбер, поворачивая лицо то в одну сторону, то в другую, лаская ее губами и словами.
— Отведи меня туда, где нет теней, а есть только огонь. Отдай мне цветок, что с каждым разом цветет все прекраснее.
У Эмбер не было защиты от неистовой страсти Дункана. Да и у него самого ее не было. Это было чувство более всеобъемлющее, чем все, что ему доводилось испытывать раньше. Он не знал, как оно называется, ибо никогда прежде даже и не догадывался, что такое чувство существует.
Оно было как жажда посреди озера с пресной водой, как нужда посреди изобилия, как голод в разгаре пиршества.
Как бы близко он к ней ни находился, ему хотелось быть еще ближе.
Слезы переполнили глаза Эмбер и покатились по щекам. Она и не думала, что бывают такие нежные ласки, легкие поцелуи и укусы, ощущение тепла от его дыхания на грудях, вокруг пупка, на бедрах.
Потом рот Дункана обнаружил ее, попробовал на вкус, окружил тот бутон, что был пылающим центром ее страсти. Неожиданная ласка молнией пронзила ее тело, исторгнув у нее низкий, гортанный крик.
— Бесценная Эмбер, — проговорил Дункан, сотрясаемый дрожью от прилива желания. — Клянусь, что я чувствую, как твоя страсть пронзает тебя, подобно молнии.
Он осторожно взял зубами ее нежный бутон. При каждом медленном движении его языка она повторяла его имя. Потом она уже не могла говорить, ибо ей не хватало воздуха, она разлетелась на осколки, плакала и умирала, будучи во власти экстаза без начала и конца.
Когда пламя охватило ее целиком, он вошел в нее, и они горели оба, и в этом месте не было теней тьмы, а был только огонь.