Но полицейский не шевелился. Он смотрел на Дона равнодушным, скучающим взглядом.
— Проходи, — изрек он наконец басом.
— Да вы поймите, — горячился Дон, — они же там…_ преступники. Их надо арестовать… наркоманы. Полицейский усмехнулся.
— Если за всеми наркоманами в квартале бегать, тут дивизии не хватит. Пусть сами себе глотку режут. А ты-то кто? — Полицейский подозрительно оглядел Дона. — Сам-то не из этих ли?
— Да поймите! Меня хотели завербовать, чтоб я помог им продавать наркотики… Это же контрабанда…
— Ага, ты приведешь ребят — тебе скидочку? Так? Знаем мы эти номера. Значит, тоже покуриваешь? А ну, проходи! — рявкнул полицейский басом и так толкнул Дона, что тот едва не упал.
Дон поспешил удалиться, а бдительный страж порядка задумчиво смотрел ему вслед, размышляя, насколько больше, чем обычно, он сдерет сегодня с клетчатого толстяка за то, что не внял словам Дона.
Тем временем Дон, все убыстряя шаг, покидал портовый квартал. Он уже понял, что ни в какой комиссариат не пойдет. Действительно, кто он такой? Сам наркоман, продающий своих дружков-наркоманов. За решетку — так всех! Почему их, а не его? Теперь он по уши залез во всю эту грязь. Он один из них, один из них… Ну и что? Какое все это теперь имеет значение? Тер окончательно потеряна для него, уж сейчас в этом нет сомнений. А Рив? Оказывается, все время он торговал им, Доном, как гнилым товаром. Эруэль! Любовь! Спасительная миссия! Боже, каким же дураком считал его Рив. Каким дураком — Тер. Каким круглым безнадежным болваном выглядит он в глазах всех.
Дон злорадно усмехнулся, засмеялся, развел руками. Он шел, что-то бормоча себе под нос, жестикулируя. И очнулся перед хорошо знакомым подвальным баром.
Спустился, сел в углу. Тихая девушка с пустыми глазами тут же выросла перед ним со своей неизменной кока-колой на подносе.
— Слушай, — Дон схватил ее аа руку, девушка вопросительно уставилась на него, — а где взять… это? — С помощью большого, указательного и среднего пальцев Дон изобразил укол. — А? — Он вытащил из кармана деньги, бросил на стол.
Девушка так же вяло, как делала все, собрала деньги, спрятала в карман. Медленно удалилась. Она вернулась минут через десять, присела на соседний стул и, вынув из сумочки уже наполненный жидкостью шприц, ловко, привычным движением вонзила иглу.
Опустив Дону рукав пиджака, девушка встала, снова превратившись в привидение, неторопливо бродившее между столиками.
Некоторое время он ничего не чувствовал. Потом пришло желанное ощущение покоя, довольства, безмятежности.
Он вдруг убедился, что руки и ноги его живут самостоятельной жизнью, независимой от его желаний. Он захотел положить руку на стол, а она уперлась в стул, хотел подвинуть ногу к себе, а она отодвинулась от него.
Неожиданно он понял, почему так происходит: он ведь не человек, он медуза. Он растекался вокруг, его члены, его туловище теряло очертания, становилось похожим на студенистую массу. Каждую секунду ему грозила опасность — он мог, подобно выплеснутой кока-коле, растечься по полу. Дон испугался, он застонал, хотел подняться, но потоки его уже растекались между столиками. Это было невыносимо, он закричал во весь голос, но никто не услышал — то был беззвучный крик.
Потом он уже был не медузой, а крохотным страшным паучком с волосатыми лапками. Мрак продолжал давить его, выдавливать из него внутренности, душить…
Дон отчаянно глотал воздух, но железный обруч вокруг ^орла сжимался все туже. Его вырвало, он съехал со стула, пальцы скребли пол.
Он потерял сознание.
На него никто не обратил внимания. К утру, когда подвал закрыли, уборщики выволокли его, как и других, в ближайшую подворотню и бросили там, возле больших помойных ведер.
Дон пришел в себя от холода и сырости, с трудом поднялся и побрел. Он зашел в дешевую киношку, куда можно было, взяв билет, входить в любую минуту, и, усевшись в уголке почти пустого зала, задремал.
В теплом, темном зале он проспал до вечера, а выйдя на улицу, словно лошадь в стойло, не отдавая себе отчета, направился в знакомый подвал.
А на рассвете проснулся в какой-то подворотне.
У него не было ни сигарет, ни «полярных конфет», и не на что было их купить. Тогда в его затуманенном мозгу [возникла невероятная мысль — наверняка что-нибудь найдется у Эруэль. В конце концов, она виновата перед ним — она тоже была с Ривом в заговоре.
Наверное, какая-то подсознательная память (в трезвом состоянии ему никогда не удалось бы сделать это) привела его в тот заброшенный район, в тот пустой дом, в ту крысиную дыру, где ютилась Эруэль.
Увидев Дона, она не удивилась. Она еще не приняла «зелья». Перед ней стояла спиртовка, на которой она подогревала похлебку, макая в нее сухари, — завтракала.
— Чего пришел? Спасать? — Эруэль усмехнулась. — Хороши вы, что ты, что твой Рив! Обманщики!
— В чем я тебя обманул? — спросил Дон, тяжело опускаясь на свободный ящик.
Эруэль задумалась. Потом нехотя призналась:
— Ты-то нет. А вот Рив твой…
— А Рив что?
— Как же, — зло заговорила Эруэль, — я все выполнила, все точно, как он сказал! И что же — обещал: «дюжину принесу, полторы дюжины!» Где они? Ждала, ждала, хотела позвонить туда, да бумажку порвала, дура, как он велел. Всю ночь прождала, ничего не принес и сам не пришел… — Она всхлипнула.
— Ничего не понимаю, — устало пробормотал Дон, — бумажки, звонки, дюжины. Ты скажи лучше… Но Эруэль перебила его.
— Нет, ты слушай! Ты слушай, какой он подлец, твой Рив! Я все сделала: позвонила, велела горничной передать какой-то Тер, что говорят от сестры Робена, что в имении не работает телефон, сама, мол, звонить не может. Что просит немедленно приехать, что знает, у Тер — вечеринка, но все равно пусть приезжает, что очень важно, а гостям пусть ничего не говорит, придумает предлог, она потом все объяснит. Робена, мол, нет, он в другом городе, так что обратилась к Тер, ждет ее сейчас же, вопрос жизни и смерти. Вот! Все запомнила, видишь! Номер только, жаль, не запомнила, я бы этой Тер все рассказала. Все сделала. А он наврал! Обещал за это дюжину…
Но Дон уже не слушал.
Значит, и здесь Тер не обманула его. Ее самое обманули. Все тот же Рив, подонок, на все пошел, чтоб заполучить Дона. Ох и хитер, сумел найти «доказательство»! А Дон, конечно, как всегда, как во всем, попался па удочку. Он усмехнулся: любой его может одурачить.
Да… Значит, Тер не виновата. Зря он ревнует ее, подозревает, проклинает. Значит, все как раньше, все хорошо.
Но странно, он на чувствовал радости.
Он продолжал сидеть в этой темной, даже днем, крысиной норе, где окна были закрыты армейскими одеялами, где гуляли сквозняки, мотая голубой огонек спиртовки, напротив девушки, похожей на ведьму, что дрожащими, костлявыми пальцами вынимает и запихивает в рот какую-то вонючую похлебку.
— У тебя нет чего-нибудь, сигаретки?.. — спросил он.
— Если и есть, даром не отдам.
Дон скинул помятый, грязный плащ, пиджак.
— Возьми…
Эруэль критически оглядела вещи, достала откуда-то из недр ящика, на котором сидела, две смятые сигареты и протянула Дону.
— Последние, — проворчала она со вздохом. Дон бережно уложил сигареты в карман рубашки. Не оглядываясь, вышел из комнаты.
На этот раз он шел домой.
Шел быстро. Осенним промозглым днем, под пронизывающим ветром. Ему было холодно, он стучал зубами, дрожал.
Шел все быстрее.
Когда добрался до дома, нос его посинел, глаза слезились.
Торопливо поднялся по ступенькам крыльца, толкнул незапертую дверь и, войдя в теплую столовую, сразу направился к камину. Не сел — упал в кресло, протянул к огню окоченевшие ноги. Откинул голову на мягкую спинку, закрыл глаза.
И мгновенно заснул.
Родители молча смотрели на него.
Дон проснулся под вечер. Он лежал в своей чистой постели — наверное, отец, раздел его, затащил в комнату, уложил.