— Ах дура я, дура, — продолжала Марина. — Ждала его, верную жену изображала. А такие мужчины предлагали партнерство! И с положением, и с машинами, и с деньгами…
Петр Данилович молчал, ошарашенный. Начиналось то, о чем он на своем острове страшился даже думать. Вот сейчас Марина скажет, что кто-то другой есть у нее, что тогда? Но Марина не сказала этого. То ли она действительно честно ждала Петра Даниловича и теперь сожалела об этом, то ли понимала, что, сказав больше, убьет мужа своими словами.
— И дождалась, дождалась, — рассмеялась она. — Приехал, подарочек привез — вместо машины какую-то собаку. А что же ты нарты, или как это там называется, не прихватил еще?
— Марина, опомнись, что ты городишь? — только и смог вымолвить Петр Данилович.
— Что — не нравится? А мне, думаешь, нравится женой собачника быть? Мне, думаешь, нравится три года ждать и совсем ничего не получить?
Петр Данилович ничего не смог ответить на это. Не съел же он эти деньги, заработанные за три года? Марина здесь регулярно получала его зарплату, все, что получил после возвращения, Петр Данилович домой принес, на книжку положили, чтобы мебель купить, когда дадут квартиру. Он только беспомощно оглянулся. Теща стояла в дверях и иронически улыбалась. А Марина, выговорившись, демонстративно ушла к себе.
Сколько времени прошло, Петр Данилович не заметил. Он как сел на табурет в кухне, так и сидел неподвижно. Перед глазами его мелькали какие-то черные круги, все плыло. Мог ли он думать, что его Марина, нежная, любимая Марина, бросит ему в лицо такие несправедливые, обидные, горькие слова? А вдруг Марина совсем не та, за кого он ее принимает, поднакопила опыта за эти три года, нашла друзей, которые избавляли ее от одиночества, и сейчас была не на каком-то служебном сабантуйчике, а в компании этих своих друзей? Пойди проверь. Да и проверять он не станет: это подло, мерзко, низко. Но как дальше жить?
И Петр Данилович даже застонал от душевной боли, качнулся на неустойчивом табурете и вдруг почувствовал, что кто-то прикоснулся к нему. Он открыл глаза и увидел Дика. Пес трогал его лапой, словно спрашивая, что случилось и не надо ли помочь?
— Ах ты, Дикуша мой дорогой, — сказал Петр Данилович, положив ладонь на лоб собаки. — Один ты ко мне претензий не имеешь, хотя я тебе, может быть, как никому, жизнь испортил!
Дик вильнул несмело хвостом, положил голову на колени хозяину и внимательно посмотрел ему в лицо умными глазами.
Петр Данилович почувствовал, как теплая волна нежности, благодарности к преданному и бескорыстному четвероногому другу захлестнула сердце. Может быть, ради одной этой минуты стоило увозить Дика?
12После столь бурного объяснения жизнь в семье Севриных вроде вернулась в прежнее русло. Видимо, Марина поняла, что наговорила лишнего, и наутро невнятно извинилась. Но у Петра Даниловича в сердце не проходил какой-то холодок, словно острая ледяная сосулька вонзилась в него и никак не могла растаять… Он по-прежнему спал на одной постели с женой, но уже не мог не думать о том, что Марина вот так же могла лежать с кем-то другим, и отодвигался на самый край кровати.
И чем холоднее, натянутее становились отношения с женой и тещей, тем ближе Петру Даниловичу был Дик. Ему во время долгих прогулок Севрин изливал душу. Дик внимательно слушал хозяина, словно понимал его. Слов, конечно, не понимал, но что хозяина терзает сердечная мука, чувствовал, что мучают его те две, чем-то неуловимо похожие друг на друга женщины, тоже догадывался.
И думалось Дику, что все эти беды от того, что приехали они в этот большой и непонятный город. Вот если бы вернулись на свой далекий остров, все бы изменилось — и хозяин стал бы прежним, независимым и добрым, и Дик бы побегал вволю в родной стихии. Дику все чаще снилась родная земля, он вздрагивал и стонал во сне. Ему казалось, что стоит только побежать куда-то далеко-далеко, и он доберется до острова.
Вот только если бы хозяин пошел с ним…
В начале ноября Петру Даниловичу пришел по почте вызов в институт. Явиться надо было на следующий день. К Князькову Петр Данилович Дика не повел: у того наверняка жена давно приехала. В институт приглашали к пяти вечера, Агнесса Николаевна возвращалась в шесть. Петр Данилович утром сказал ей, что, уходя, закроет Дика в ванной, чтобы она могла свободно пройти, но что потом его обязательно надо выпустить.
Агнесса Николаевна выпустить Дика забыла. Она сходила в садик за Аленкой, потом готовила ужин с Мариной на кухне.
А Дик, устав слушать, что происходит за дверью, потеряв надежду, что его выпустят, уснул на холодном кафельном полу ванной. И приснилось ему, что хозяин ушел на далекий остров один, оставив его навсегда в этом людском скопище, среди темных скал, светящихся по утрам и вечерам тусклыми квадратами окон.