— Дикуша, дорогой, где же ты так долго пропадал? — воскликнул Петр Данилович, и Дик, услыхав знакомый голос, от восторга встал на задние лапы, обнял хозяина передними и, прижавшись головой к нему, тихонько заскулил. Петру Даниловичу казалось, что он слышит просьбу о прощении.
Обрадованный, летел Петр Данилович домой. Хотя там, как обычно, никаких съестных припасов не было, но он найдет что-нибудь для Дика, обогреет, обсушит его.
— Смотрите, кто к нам пришел! — радостно сообщил Петр Данилович, отворив дверь. — Наш Дик нашелся!
— О господи, опять этот пес! — воскликнула Агнесса Николаевна и, сжав виски ладонями, вышла из кухни.
Петр Данилович, не обратив на ее восклицание внимания, отыскивал еду для Дика.
Вошла Марина.
— Посмотри, на кого ты похож — весь в грязи, как последний алкаш! — сказала она.
— A-а, пустяки, — отмахнулся Петр Данилович, — Это Дик испачкал, когда обнимал меня. Обсохнет, отчищу. Ты лучше поищи ему что-нибудь поесть, ведь больше недели голодал.
— Нет, Петенька, есть я ему не дам и тебе советую выпроводить этого пса из дома. Хватит маме жизнь отравлять… Да и мне тоже. Если мы даже получим свою квартиру, я не хочу жить вместе с этой отвратительной псиной! Слышишь?! Так хорошо без него было, тихо, спокойно, чисто! А этот помешанный обрадовался, что нашел своего Дика. И не подохла же тварь такая!
— Ну что ж, — медленно произнес Петр Данилович, — в таком случае мы уйдем вместе с Диком.
Он машинально прихватил свой рюкзак и вышел. Всю ночь промыкался он с Диком в подъездах, согревая его и сам согреваясь его теплом, а наутро отправился в институт. Решение уехать из Ленинграда подспудно зрело давно, слова Марины, полные ненависти к Дику, а значит — и к нему, оказались последней каплей.
Петру Даниловичу сказали, что от института его сейчас никуда послать не могут, — все это делается весной, но вот был запрос с метеостанции в Певеке, там люди нужны, — это уже по другому ведомству. Петр Данилович дал телеграмму и получил ответ: «Приезжайте. Ждем».
Жил он все эти дни как бродяга, не расставался с Диком. Рюкзак с вещами он спрятал в секции автоматической камеры хранения на вокзале.
Когда документы и билет были оформлены, он зашел проститься с Аленкой. Он уезжал, понимая, что навсегда теряет возможность получить квартиру в Ленинграде, что, возможно, теряет Марину и дочь Аленку, хотя где-то в глубине души надеялся, что они приедут к нему, — чукотский поселок Певек не арктический остров, живут же там с семьями.
Самолет на Магадан уходил рано утром. Петр Данилович сказал, что пойдет в аэропорт пешком, чтобы не тесниться в автобусах, не видеть недовольства пассажиров соседством с собакой.
Марина не плакала, выплакалась она раньше, когда Петр Данилович ушел из дому и не появлялся почти неделю.
— Я, как устроюсь, напишу, — глухо произнес Севрин. — Прощайте…
Он кивнул холодно жене и теще, поднял на руки Аленку, которая никак не могла в этот вечер уснуть, была возбуждена, чувствуя, что в доме что-то происходит. Дик прощанию не мешал, Петр Данилович привязал его на лестничной площадке.
— Ой, папа, ты колюсий, — засмеялась Аленка.
— Будешь папе писать? — спросил он.
— Буду, — серьезно сказала девочка.
Петр Данилович поднял рюкзак, огляделся тоскливо и вышел, подумав в последний момент, что очень хорошо сделал, сохранив документы Дика. Они еще были действительны, на их основании в ветлечебнице дали свидетельство Дику на обратный проезд.
Петр Данилович понимал, что еще можно отказаться от этой поездки, вернуться на работу в институт. Он уже немало отдал Арктике, никто его не упрекнет. Но он не мог жить здесь, какая-то стена встала между ним и Мариной. Она-то, наверное, считает, что виноват во всем он. Если поймет, что это не так, — пусть приезжает.
Шагая по ярко освещенному ночному проспекту, Петр Данилович не испытывал ни сожаления о случившемся, ни печали — в сердце его давно все перегорело, обуглилось.
А Дик бодро бежал рядом. Он был худ, но шерсть лежала ровно. От вещей, надетых хозяином в дорогу, знакомо пахло родным, далеким островом. Дик думал, что они возвращаются туда.
Близился вечер. В комнате полумрак. Он сгущался в углах и, казалось, таил что-то. Тускло блестели стекла портретов.
— Сань, а чего папка с мамкой не идут? — жалобно спросила Наталка. Ее пугали темные тени в углах.