Все это она проговаривала уже нырнув в сейф, из которого вытащила толстый потертый чемодан-дипломат советского производства со следами вскрытия замков и стальной кейс.
Видимо, академик Захаров и правда был далек от того, чтобы запоминать разные коды. Девушка покрутила тугие и скрипучие колесики дипломата, открыла его – и присвистнула. Чемодан был плотно набит пачками стодолларовых купюр, аккуратно перетянутых черными резинками. От денег попахивало плесенью – видимо, дипломат давно не открывали.
Лицо Даны сначала побелело от волнения, а потом краска ударила ей в лицо. Про себя Томпсон совершенно автоматически отметил, что румянец ей очень идет. Как и глаза, расширившиеся и заблестевшие при виде эдакого богатства.
– Неплохо, хороший хабар, – хрипло проговорила девушка. – Где-то я читала, что в такой чемодан помещается около семисот тысяч долларов. Наверно, в какой-то очередной книжке про Снайпера. Видишь, как полезно читать сталкерскую литературу, американец? Много нового и полезного узнаешь и о Зоне, и о жизни. Теперь посмотрим, что тут.
Код подошел и к кейсу. Когда крышка откинулась, Томпсон невольно прищурился – таким светом оттуда ударило по глазам…
В кейсе находилась вкладка с двадцатью отсеками. И в семнадцати из них, словно яйца в фирменной коробке, лежали артефакты.
Два арта горели ярко, словно внутри них были встроены мощнейшие фонари. Большинство мерцали, переливались разными цветами. Один шевелился, словно пытаясь выбраться из своей ячейки. А один из них, совершенно круглой формы, был черным. Нереально черным, словно кусок адской тьмы в кейс засунули. Он словно притягивал к себе, хотелось подойти, нагнуться, рассмотреть артефакт получше, дотронуться до него, нырнуть в его непроглядную сущность, ощутить неземное блаженство растворения в первозданном мраке…
– Эй, Джон, или как тебя там!
Томпсон вздрогнул от окрика, словно от удара, – и пришел в себя. Оказывается, он успел сделать два шага к кейсу и даже наклониться над ним. Надо же, он совершенно не помнил, как это сделал…
– «Глаз тьмы» поманил, да? – усмехнулась Дана. – Это бывает, главное, на нем взгляд не задерживать. А то дотронешься до него – и все, превратишься в мясную статую. Этот арт забирает себе все, что делает человека человеком. Полезные свойства его пока не выявлены, но они наверняка есть, как и у любого артефакта Зоны. И потому стоит он немерено. Неразгаданная тайна всегда в цене. Вдруг в нем скрыта вся власть над этим миром или над всеми вселенными Розы Миров?
Проговаривая это, девушка шла к Томпсону, не мигая глядя на него. Рот полуоткрыт, на щеках горит тот же румянец, грудь вздымается под комбезом, который Дана медленно расстегивала на ходу.
Джек, обалдевший от такого поворота событий, стоял, замерев на месте, словно до «глаза тьмы» дотронулся. Не ожидал. И что делать – не знал, пожалуй, впервые за многие годы. Ну не было раньше такого, чтоб женщина смотрела на него как голодная анаконда на свою законную добычу, которую сейчас проглотит.
А когда оторопь прошла, было уже поздно что-либо изменить.
Да и не хотелось, положа руку на сердце…
Фигурка у Даны была что надо, тут природа постаралась на славу. Томпсон как увидел все, что скрывал комбез, так и потерял себя. Словно дикий зверь в нем проснулся. Схватил девушку в охапку, повалил на пол, судорожно расстегивая на себе все, что полагается расстегивать в таких случаях…
А Дана будто только и ждала подобного.
– Ну давай, медведь! – жарко шептала она ему в ухо. – Покажи, как вы там, за океаном, это делаете!
И Джек показал. Трижды подряд, словно три пулеметные ленты, соединенные вместе, в мишень высадил. И когда патроны кончились в ноль, отвалился от Даны – опустошенный… и несчастный. Надо же, не совладал с собой. Изменил той, которую любил всем сердцем… И которой больше нет. Другие живым женам изменяют запросто, а он мертвой не мог – до этой минуты.
– Зачем… ты так? – только и спросил.
– Тебе было плохо со мной? – сыто улыбаясь, словно перекормленная кошка, склонилась над ним Дана.
– Мне плохо сейчас, – сказал Джек, безучастно глядя в потолок.
В его мире что-то изменилось, но что – он не мог понять. Будто натянутая струна оборвалась. Нет, он все так же был намерен оживить свою семью, но уже не потому, что это было ему необходимо, а, наверно, из природного упрямства – если решил что-то сделать, надо довести дело до конца. Только вот как потом смотреть в лицо жене и дочери после того, что произошло только что? И ладно бы ему не понравилось. Понравилось же, да еще как! Настолько, что он боялся взглянуть на Дану, потому что чувствовал – его зверь, до поры затаившийся в берлоге, готов был уже снова вырваться наружу. Изголодался, сволочь, по женскому телу.