Понимание, что это не она, пришло после десятка мощных плюх, которые я чудом, на рефлексах смог отбить. Касси при жизни была девушкой, пусть тренированной, умеющей эффективно убивать, но все-таки человеком. А сейчас меня пыталось превратить в фарш что-то совершенно иное, дерущееся круче любого мужика. Очень похожее на мою любовницу – но точно не она.
Впрочем, особых преимуществ мне это знание не дало. Зато я осознал другое – еще несколько секунд такой молотилки, и я точно пропущу один из ударов. И это будет конец, так как следом посыплются другие, от которых я уже не смогу защититься…
Решение пришло спонтанно, как это всегда бывает в скоротечном бою. Я просто ринулся вперед, прямо на удар в лицо, понимая, что на встречном броске не успею его заблокировать. Лишь голову слегка отклонить смог, потому кулак Касси не разнес мне нижнюю челюсть на фрагменты, а лишь съездил по зубам, отчего мой рот тут же наполнился кровью, хлынувшей из травмированной губы.
И это было хорошо!
От вкуса крови я зверею. Адреналин шибает в голову словно молотом, отбивая напрочь мысли, чувства, эмоции, все, что отличает нас от животных. Остается лишь инстинкт выживания, суть которого можно обозначить одним коротким предложением – или ты, или тебя!
Я сшиб Касси массой, сбил с ног, повалил, даже ударил пару раз в нереально красивое лицо – но все было тщетно. Я словно по каучуковому мячу долбил. Странное ощущение, ирреальное. Глазами видишь, что человека бьешь, а толку ноль. Точеный нос вроде вмялся в череп – и тут же вернулся назад точно таким же, каким был, даже капли крови из ноздри не брызнуло!
А потом я ощутил, как две стальные руки сомкнулись на моей шее. Тонкие, но невероятно сильные пальцы передавили сонные артерии, сдавили трахею. И по тому, как они давили, уже было понятно – оторвать их от себя не получится, разве только вместе с горлом…
И тогда я ударил.
Туда, куда любой нормальный, цивилизованный человек без специальной подготовки никогда не ударит. В пах-то врагу с ноги долбанет далеко не каждый, даже если его жизни угрожает серьезная опасность. А со всей силы воткнуть большие пальцы рук в красивые, широко распахнутые глаза – это даже мне оказалось непросто… И вовсе не потому, что я преодолевал какие-то психологические барьеры, просто глаза те оказались на редкость прочными, гораздо тверже глазных яблок обычного человека.
Но я все же справился. Навалился всем весом, напрягая при этом шею, чтобы не быть задушенным тут же, выигрывая этим у монстра драгоценные секунды, – и надавил из последних сил.
Оба моих больших пальца одновременно почувствовали, как под ними словно лопнула толстая пленка, после чего они сразу же погрузились в глазницы до половины. Но я продолжал давить – туда, дальше, чувствуя, как хрустят под моими ногтями слезные кости, выкручивая кисти, чтобы засунуть пальцы как можно глубже, иначе – все. Иначе туман беспамятства, поплывший перед моими глазами, через мгновение станет кровавым, и это будет последнее, что я увижу в этой жизни…
Я уже плохо соображал, что там происходит подо мной. Какая-то тварь визжала совершенно нечеловеческим голосом, пытаясь вырваться из-под моего тела, но я прижимал ее весом к полу и давил, давил, давил…
До тех пор, пока она не перестала дергаться. И лишь тогда я позволил себе вырвать пальцы из ее глазниц и схватиться за горло, которое решительно отказывалось пропускать в легкие новую порцию воздуха.
Все-таки хорошо, когда тебя натаскивают специалисты, знатоки своего дела. Причем тренируют так, как и не снилось гражданским в спортивных секциях. Например, что нужно делать, если тебя решили повесить, но веревка оборвалась, а дышать ты не можешь? И помочь некому. А трахея помята и мгновенно отекшие ткани шеи дополнительно сдавили ее и не дают дышать?
Спасибо моим инструкторам Французского легиона, которые давным-давно сначала плотно проинструктировали меня, заставив заучить методичку под названием «Самореанимация», а потом однажды ночью, когда я спал, навалились, дали по башке, чтоб я не рыпался, сунули в заранее подготовленную петлю и отпустили. Постояли, посмотрели, как я дергаюсь, дождались, пока перестану, а потом сунули в ослабевшие пальцы нож.
Жить захочешь – воскреснешь. Я тогда уже одной ногой был на том свете, но нога – не рука, которая была еще на этом. И она, каким-то чудом поднявшись вверх, полоснула по веревке.
А потом я лежал на холодном деревянном полу и, собрав последние силы, обеими ладонями вдавливал внутрь помятое горло. Отпускал – и вдавливал вновь чуть не до позвоночника, до тех пор, пока не зашелся в кашле и блевотине. И когда я корчился на том полу, всасывая в легкие вместе с воздухом собственный полупереваренный ужин и вновь выкашливая его, где-то там, наверху, надо мной раздался равнодушный голос: