Хотя Чурляев продолжал смотреть в степь, он заметил, что я до предела взвинчен и вот-вот гневно зашагаю туда, к осинкам, где белела в ручье яичная скорлупа и откуда неслись хвастливо-глупые, ненавистные выкрики Михаила.
— Не вмешивайтесь. Настаиваю. Очень. — Интонация была и ласковая, и грустная, и решительная. Стало ясно, что Чурляев просит меня не вмешиваться не потому, что робок, слабодушен, беззащитен, а потому, что задумал что-то.
Михаил так и не дал Дугачу сменить колесо: силой усадил в кабину и скомандовал:
— Рубани-ка километров на семьдесят!
Машина рванулась с места. Резко отбросились от нее прокопченный солнцем валун, матово-зеленые осинки и ручей, по которому плыла, покачиваясь, бутылка с белым ободком сургуча на горлышке.
Николай стукнулся виском о плечо Михаила, очумело помотал головой и вдруг запел рвущимся, как прелые нитки, тенором.
Михаил больно толкнул его локтем в бок и подался тяжелым корпусом к Чурляеву:
— Колесо, говоришь, сменить? Кто ты такой, чтоб вмешиваться? Возьму и высажу. Колесо… Ну-ка, документы предъяви.
— Да иди ты курице под крыло, — мирно сказал Чурляев.
— Предъяви.
— Не собираюсь.
— Что? Документы на бочку! У меня права есть.
— Да неужели? — по-стариковски тягуче прошамкал Кеша, чем опять вызвал восхищение девочки с крестообразным бантом.
— Михаил Лукич, ни к чему вы это — про документы. Прав ведь человек насчет колеса, — сказала мать девочки.
— На бочку! — всхрипел Михаил.
— Еще раз повторяю: иди ты курице под крыло.
— Что? Я, волжский богатырь, — цыпленок! Товарищи, вы слышали?
«Товарищи» молчали. Они сидели кто спиной, кто вполоборота в нашу сторону и, по-видимому, думали, что это надежно защищает их от вмешательства в начинавшуюся ссору.
— Не кажешь документы? По-нят-но. Фальшивые. Патрон в нос и луковицу чесноку! Фальшивые. Кепчонку надел, суконный пиджак. Думаешь за рабочего сойти? Не рабочий ты. Морда-то пронырливая. Шпион ты, вот, кто!
Спокойно-бледное лицо Чурляева мгновенно еще сильнее постарело: приняло сумеречный цвет, заметней стала въевшаяся в морщины угольная пыль.
Кеша нахлобучил на глаза густо разросшиеся брови и покосился на меня. В его взгляде была открытая неприязнь к нам, взрослым, за то, что мы не пытаемся остановить надругательство.
Кешин взгляд, девочка, от растерянности развязавшая бант, эти люди, безучастные, молчащие, будто рты их залеплены смолой, заставили меня забыть о просьбе Чурляева.
— Подлости, подлости прекрати! Волжский богатырь… Волгу-то не пятнай, орясина.
Михаил обескураженно захлопал веками, потом недоуменно мотнул головой: не наваждение ли, но тут же вскочил и гаркнул:
— Дугач, стоп! Прик-казываю.
Не сбавляя скорости, шофер поставил ногу на подножку, высунулся из кабины.
— В чем дело?
— Стоп! Шайку-лейку высади.
Дугач защелкнул дверцу и повел машину еще быстрее.
— У, радиаторная пробка, подождь! Проучу! — проревел Михаил и подступил к Чурляеву: — Слазь! Выкину! Живо!
Чурляев хотел поднять со дна кузова складное удилище, но Михаил придавил его сапогом. Затрещали, ломаясь, бамбуковые коленья. Затем он сорвал с Чурляева кепку и выбросил за борт. Она еще не успела упасть на землю, а Кеша уже подскочил к кабине, ожесточенно забарабанил в накалившийся верх. Всех сильно качнуло вперед. Михаил торкнулся массивным задом на скамью.
Кеша спрыгнул на дорогу. Когда он снял кепку с татарника, на который она наделась, и ухватился за борт, Михаил вскочил, чтобы не пустить его в кузов, но мы с Чурляевым загородили Михаилу путь.
— Садись, гнусная ты душа! — крикнул на Михаила Чурляев.
Он стоял перед этим пьяным дылдой, широко расставив ноги; казалось, они намертво приросли к доскам и ничто теперь не сдвинет его с места.
— Ах ты, щелчок! — Михаил размахнулся, но Николай поймал его за руку.
— Михаилушка, брось. Ты в два счета смелешь их. Ты — жернов, они — зерна, зернышки.
— Двое дерутся, третий не мешай, — сказал юноша, голый по пояс.
Девушки в шелковых платьях — по голубому белые астры — обернулись к нему. В глазах — укор. Он рассмеялся и дернул среднюю за поля шляпы.