— Так вот ты какой, пятнистый олень! — удивленно протянул я. — Это что ж значит — мне теперь и встать нельзя?
— Зачэм встават? — раздалось откуда-то сверху. — Лижи, атдихай!
Вздрогнув, я повернул голову — за оконцем маячил фрагмент горбоносой хари, до самых глаз заросшей бородой. Пес привскочил и потянулся к харе, подобострастно виляя хвостом. Ага, хозяин, стало быть…
— Покажись весь, а? — попросил я. — Общаться хочу. Дверь тотчас же распахнулась — в проеме картинно застыл здоровенный мужлан среднего возраста: в черкеске с галунами, лохматой папахе, с ритуальным кинжалом за поясом и золоченым аксельбантом, свешивавшимся с левого плеча на грудь. А еще на поясе у него висела дореволюционная кобура из какой-то странной кожи. В общем, киноперсонаж, да и только. Пес, радостно взвизгнув, бросился к хозяину и тяжело запрыгал рядом, пытаясь лизнуть его в нос.
— Место, Дато, — тихо приказал мужлан, кавказец послушно убежал в угол и сел на пол, преданно поедая хозяина взглядом.
— Вот это собачка! — похвалил я. — Ее что — специально натаскали на пленных? Ну, чтобы лежали, не вставали, да?
— Он барян пасот, — довольно осклабясь, сообщил мужлан. — Когда пастух ноч сипит, барян должин лижят. Кто встал — он на место палажит. Чтобы нэ убигал. Пастух сказал: «Ахра-нат!» — он ахранаит. Понял, бляд?
— Ты хочешь сказать, что дал ему команду охранять меня, как барана на выпасе? — несколько обескураженно уточнил я. — И ему по барабану — баран это или человек… Так, выходит?
— Виходыт, так, — добродушно улыбаясь, согласился мужлан — этакий здоровенный добрячок с руками штангиста и глазами профессионального убийцы. — Можишь встават: пастух уже нэ сипит — собак нэ будит тэбэ грызть! — он ласково ощерился, продемонстрировав кипенно-белые зубы.
— Наручники сними — я мирный, — попросил я. — Все равно после вашего дихлофоса еле двигаюсь — самостоятельно не встану.
— Пизьдищь, дарагой, — мужлан опять широко улыбнулся. — Вставай — гаварыт пайдем. Зелимхан тэбэ жидет.
— Я тебе говорю — слаб я, не могу встать! — уперся я. — Сними наручники и помоги мне подняться. Сами затравили какой-то херней, а теперь… Э-э, ты чего это?!
Мужлан, не переставая скалиться, выхватил вдруг из странной кобуры здоровенный «кольт» и оглушительно бухнул три раза, целясь мне между ног. Пули впились в пол впритирочку с детородным органом — не заметив как, я мгновенно вскочил и метнулся в дальний угол комнаты.
— Маладэць, бляд! — похвалил мужлан, пряча «кольт» в кобуру. — А гаварыл — слабый. Настоящый дьжигит! Пайдем, — он развернулся и шагнул в дверной проем.
— Никуда не пойду, — накуксился я и раздраженно выдал целый монолог:
— Я вам нужнее, чем вы мне, — вот и пляшите теперь на цырлах. Теперь вы меня будете в жопу целовать, пока не получите то, что хотите. Иди, передай Зелимхану, что я не потерплю, чтобы какой-то охранник скуки ради чесал мне яйца пулями. Пусть сам сюда идет. А тебя за плохие манеры высекут на площади — это я тебе железно гарантирую. Давай-давай, топай!
Мужлан перестал улыбаться, шагнул ко мне, ухватил за шиворот и в три приема выволок за порог — мощь у него в ручищах была просто неимоверная.
На улице стоял туман — далее чем за сто метров ничего рассмотреть было нельзя. А в радиусе ста метров находились типовые горские постройки из самана и камня — забора вокруг моего временного прибежища я не обнаружил, дверь выходила сразу на безлюдную сельскую улицу. Впрочем, не настолько уж и безлюдную: неподалеку на лавке примостились трое здоровенных камуфляжных парней с автоматами и с любопытством наблюдали за нашими телодвижениями.
— Я нэ охранык, — сообщил мужлан, подтащив меня к камуфляжным — те моментально вскочили и изобразили стойку «смирно». — Мэнэ завут Рашид. — Подтолкнув меня к парням, он скомандовал по-чеченски:
— Наручники снимите, — что было незамедлительно исполнено.
— Очень приятно, Рашид, — пробормотал я, с удовольствием растирая затекшие запястья. — Я рад, что ты такой понятливый. Возможно, и пороть тебя не будем — если исправишься. Насчет — где мы, можешь не распространяться, — я с некоторым сомнением оглянулся — что-то в расположении построек мне показалось неуловимо знакомым. Если бы не туман, я бы с уверенностью сказал, что это за населенный пункт, благо изучил тутошнюю географию не хуже самих местных жителей. Но это наверняка Старый Мачкой — логово Зелимхана, его родовое село, где его слово является законом для каждого обитателя. Я бы, например, такого ценного пленника не потащил никуда, кроме как в такое вот надежное место… — Старый Мачкой, да? — Уточнил я на всякий случай.