– Время покажет, – задумчиво произнес я.
Старик зыркнул на меня еще раз с нескрываемой ненавистью, развернулся и ушел в лес, с нестариковской силой тыкая в землю обрубленным посохом.
Я же подошел к месту, где минуту назад стояла древнерусская версия Монумента. Теперь здесь не было ничего, лишь проплешина голой земли, окруженная травой, на которой лежали кристаллы шамирита. Или живицы, если по-местному.
Я их собрал, сколько в котомку влезло. Потом подумал, нашел ручей, что журчал неподалеку, отмыл, насколько это возможно, от слизи и крови кольчугу с одеждой, вернулся, съел то, что на поле мертвецов прихватил, опустошил половину бурдюка с водой, а что не доел и не допил – выбросил. И на освободившееся место еще шамирита напихал – пусть у защитников крепости не будет недостатка в целительных кристаллах. После чего закинул котомку на плечи и сказал:
– Так. У меня ж вроде третье желание в запасе есть. Неохота мне обратно через эти леса переться, так что хочу оказаться на том самом месте, откуда я в Черную Боль зашел, возле камня с надписями…
Не успел я договорить, как перед глазами сверкнула алая вспышка. И в следующее мгновение я увидел, что и правда стою около той каменюки, где написано, что, куда ни пойди, везде смерть ждет.
И на этот раз надписи точно не врали.
Потому что все поле между мной и крепостью заполонили печенеги.
Я быстро спрятался за камнем, но в мою сторону кочевники даже не смотрели. Не ждали опасности со стороны проклятого леса, о дурной славе которого они наверняка знали.
Самой крепости видно не было за дымом множества костров – кочевники варили себе жратву, готовились к обеду. И, мягко говоря, их было до хренища. Куда ни кинь взгляд – шатры, грубо размалеванные разноцветными красками, конные патрули, довольно беспечно катающиеся туда-сюда, стреноженные лошади, выискивающие травинки, не втоптанные в землю копытами других лошадей.
По ходу, печенеги пришли ранним утром, наверняка попытались взять богатырскую заставу с ходу, получили очередной отпор и встали лагерем. Решили по-серьезному подготовиться к следующему штурму, судя по стуку топоров, разносящемуся над огромным лагерем.
Ясно. Одни лестницы сколачивают, другие обед готовят. Пожрут – и с новыми силами ударят. Причем, думаю, этого удара израненные защитники хилой крепости точно не выдержат. Еще и потому, что кочевники решили на сей раз пленных не брать – я заметил нескольких печенегов, которые сидели на меховых подстилках, поджав ноги, и сноровисто мотали на стрелы бечевки.
Зачем – понятно.
Потом такие стрелы макаются в масло, поджигаются и сотнями пускаются в сторону деревянного укрепления, внутри которого через непродолжительное время все начинает пылать. Стены, сложенные из толстых бревен, поджечь такими стрелами с ходу вряд ли получится, а вот соломенные крыши внутренних строений – вполне. Тогда можно и на штурм идти, вырезая при этом всех, кого пощадило разгоревшееся пламя.
Конечно, это все не мое дело, ради которого не имело никакого смысла погибать. Что я сделаю один против тысячи степняков? Да ничего. Возможно, в другое время я бы просто ушел, так как не люблю неразумные решения, а разумных в данной ситуации просто не было.
Если бы не одно «но».
А именно: двое дружинников остались ждать меня возле камня. Похоже, не дождались… Не знаю, как их прихватили степняки, – может, подкрались ночью, скрываясь в высокой траве, а может, издалека меткими стрелами перебили колени, а после прихватили обездвиженных.
Так или иначе, сейчас оба парня висели на грубо сколоченных высоких крестах, а с них кровавыми плащами свисала книзу кожа, которую еще с живых дружинников сняли как чулок, одним лоскутом. Один из них и сейчас был еще жив – у него мелко тряслись ноги, отчего кровавый плащ колыхался из стороны в сторону. Второй висел без движения – надеюсь, умер. То, что это именно они, сомнений не возникало, так как обоим на головы степняки издевки ради глубоко надвинули остроконечные русские шлемы.
И такое меня зло взяло, что аж перед глазами все поплыло! Понятно, что это акция устрашения защитников крепости. И никто не спорит, что на любой войне подобные наглядные демонстрации жестокости крайне полезны для того, чтобы сломить дух противника.
Но случается, что действуют они и наоборот, вызывая у обреченных неистовую ярость, удесятеряющую силы.
Как у меня сейчас, например.
Я помнил, что на заставе меня приняли враждебно, что чуть не казнили, что отправили фактически на верную смерть. Но все это сейчас казалось совершенно не важным, незначительным, ерундой полной по сравнению с тем, что буквально через несколько часов кочевники будут делать с защитниками заставы и с теми, кто им помогал, – с ни в чем не повинными крестьянами и крестьянками, одна из которых, кстати, излечила меня.