Илья поднес ладонь к глазам, чтобы защитить их от лучей яркого солнца, прищурился.
– Знамена улуса Володаря. Он же вроде крестился и поклялся князю Владимиру в верности.
Алексий Попович медленно повернул голову, посмотрел на Илью пустым взглядом и даже не удивился, с чего это пленник, надежно запечатанный в подвале, вдруг оказался на стене и при оружии. Дружинники, схватившись было за мечи, попытались соорудить что-то типа футбольной стенки, отгородив Муромца от воеводы, но тот устало махнул рукой – и воины расступились.
– Ага, поклялся, – равнодушно произнес Попович. – Да как только прослышал, что князь, взяв с собою половину дружины, в Переяславец отбыл, тут же забыл и о крещении, и о клятвах. А сейчас у него еще и повод есть. Как-то узнал он, что у нас Варяг в плену, и пришел его выручать. Ладно б одного Варяга требовал. Но к нему в придачу за обиду своего народа хочет тысячу княжьих сребреников. А их во всем Киеве – хорошо, если пара сотен наберется.
– Неужто о вире думал? – усмехнулся Илья.
– Прикидывал, – пожал плечами Попович. – Но ясно же: вира покажет, что мы слабы. И деньги потеряем, и от штурма не спасемся.
– Верно мыслишь, – кивнул Муромец.
Алексий вздохнул.
– Ты прости, дядька Илья, речи мои пьяные, неразумные. Залил глаза, возомнил себя великим воеводою, тебя и пришлого богатыря оскорбил незаслуженно. Ежели хочешь мести, прям тут сруби мою дурную башку, от которой проку, как от гнилой репы – одна лишь тухлая вонь да омерзение людям.
Илья насмешливо посмотрел на воеводу, который опустил голову, словно в ожидании удара мечом.
– Обезглавливать тебя не за что, а по затылку б треснуть не мешало, чтобы мозги на место встали, – сказал Муромец. – Но и это нельзя. Ты воевода, князем над Киевом поставленный, так что не стану я ронять твою честь перед народом. Уже хорошо, что осознал ты свой промах, остальное в сегодняшней битве забудется. Которая, вижу, станет для всех нас последней.
Попович посмотрел в глаза Илье, перевел взгляд на меня.
– Никогда такого позора не повторю. Ежели что, готов на крови в том поклясться.
Муромец вздохнул, глянул на войско печенегов.
– Чего уж тут говорить. Что было – прошло, а мертвые сраму не имут.
И тут мою голову слегка сдавило. И оттуда, сверху, из-под подшлемника пришли беззвучные слова:
«Я знаю выход… Но я голоден».
Я от неожиданности сначала не сообразил, что происходит, просто забыл в суматохе, что на голове ношу. Однако замешательство длилось лишь мгновение.
Ну да, конечно.
Пресс.
Шлем Тугарина, который однажды уже круто мне помог. И, похоже, не прочь подсобить второй раз.
– На крови готов поклясться, говоришь?
Илья с Алексием повернули головы в мою сторону. В глазах у обоих – вопрос. Похоже, на тему, не рехнулся ли я часом. Ясно же, Попович про клятву для красного словца сказал, зная, что никто никогда подобного от киевского воеводы не потребует.
Но ошибся.
– Так готов? – с нажимом повторил я.
Попович прищурился, гордо выпятил грудь.
– Никогда еще богатырь русский Алексий Попович слов на ветер не бросал.
– Ладно.
Я прислонил к тыну не пригодившийся щит, подошел ближе, встал вплотную к воеводе.
– Руку.
– Что?
– Руку давай. Сейчас на крови клясться будешь.
Сбоку подошел Муромец.
– Слышь, Сург Суждальский, не перегибай. Не время сейчас за слова неразумные ответ требовать…
Я взглянул на Илью.
– Не обессудь, богатырь, но не дите малое воевода киевский, слова которого неразумными называя, ты честь его воинскую мараешь.
Муромец внимательно посмотрел на меня – и, похоже, что-то поняв, сделал шаг назад. А Алексий с вызовом резко протянул мне правую ладонь.
– Бери, богатырь, требуемое. Только помни, что… о-ох…
Со стороны наверняка показалось, что я воеводе руку пожал. Однако клинок «Бритвы», высунувшись из моей ладони, пропорол кисть Поповича довольно сильно, по ощущениям почти насквозь. Я же, не теряя времени, встал на колено и, схватив запястье воеводы обеими руками, приложил кровоточащую ладонь Алексия к своему шлему.
И это со стороны должно было выглядеть красиво: типа, воин перед битвой получает благословление воеводы. На самом деле я изо всех сил удерживал руку Поповича, чувствуя, как у меня на голове чавкает ненасытный шлем, впитывая горячую человеческую кровь.