– Ты мой папа.
Я узнал его детский голосок по воспоминаниям, которыми он делился со мной, но сейчас он звучал четко, можно даже сказать кристально-чисто.
– Да, – кивнул я, глядя на него сверху вниз. – А ты – мой сын.
– Я Эли. И ты меня любишь.
– Так и есть.
– Я тоже тебя люблю. И ты любишь мою маму.
– Да, – прошептал я, жалея от всей души, что Джорджия этого не видит. – Мне ненавистна мысль о том, что она осталась одна.
– Она не будет одна вечно. Время летит так быстро, – рассудительно, даже деликатно заметил Эли.
– Думаешь, она знает, как сильно я ее люблю?
– Ты подарил ей цветы и попросил прощения.
– Да.
– Ты целовал ее.
Я лишь кивнул.
– Ты рисовал ей картины и обнимал ее, когда она плакала.
– Да…
– И смеялся с ней.
Я снова кивнул.
– Все это говорит о том, что ты любишь ее.
– Правда?
Эли настойчиво закивал. Затем помолчал несколько секунд, словно обдумывал что-то. И снова заговорил:
– Знаешь, иногда нам дается выбор.
– Что? – спросил я.
– Иногда ты можешь принять решение сам. Большинство людей остаются. Тут хорошо.
– Ты решил остаться?
Эли покачал головой.
– Иногда выбора нет.
Я ждал, упиваясь его видом. Он выглядел так отчетливо, таким настоящим и прекрасным, что мне хотелось сжать его в объятиях и никогда не отпускать.
– Эли, за тобой кто-нибудь пришел, когда ты умер? – спросил я чуть ли не с мольбой в голосе. Мне было необходимо знать.
– Да, Пиби. И бабушка.
– Бабушка?
– Твоя мама, глупенький.
Я широко улыбнулся, потому что он так сильно напомнил мне Джорджию, но улыбка быстро испарилась.
– Я не знал, будет ли тут моя мама. Она была не очень хорошим человеком, – мягко ответил я. Меня удивило, что он зовет ее бабушкой, словно она справлялась с этой ролью так же хорошо, как Пиби.
– Некоторые люди хотят быть плохими. Некоторые – нет. Бабушка не хотела.
Это была такая простая концепция, такой детский, но в то же время мудрый взгляд на добро и зло, что я не нашелся, что ответить.
– Можно я обниму тебя, Эли?
Он улыбнулся и тут же кинулся мне в руки, обнимая меня за шею. Я уткнулся лицом в его кудряшки, и его шелковистые темные пряди защекотали мне нос. От него пахло детской присыпкой, свежим сеном и постиранными носками. Я услышал легкий аромат духов Джорджии, словно она точно так же обнимала Эли перед тем, как он покинул ее, и он забрал ее запах с собой. Он был теплым и непоседливым, его щека, прижатая к моей, – мягкой и гладенькой.
Когда нам снится сон, мы этого не осознаем. В мире грез наши тела такие же плотные, и мы можем прикасаться, целоваться, бегать, чувствовать. Каким-то образом наши мысли создают реальность. Здесь было точно так же. Я знал, что ни у меня, ни у Эли нет физической оболочки. Но это не имело значения. Я чувствовал тело Эли в своих руках, пока обнимал его. И никогда не хотел отпускать.
Он слегка отстранился и посмотрел на меня с серьезным видом. Его глаза были так похожи на мамины, что я хотел утонуть в них. Затем Эли отцепился от моей шеи и взял мое лицо в свои крошечные ручки.
– Ты должен сделать выбор, папа.
Моисей умер по пути в больницу. Это все, что мне сказали. Нам не позволили поехать с ним, поэтому мы с Тагом запрыгнули в его «Хаммер» и последовали за «скорой», нарушая все скоростные ограничения. Наконец добравшись до Нифая, мы ввалились в отделение неотложной помощи.
А затем стали ждать, держась друг за друга, пока врачи пытались вернуть Моисея к жизни. Лицо Тага побелело, и его руки тряслись от страха, пока он рассказывал, что, предположительно, это Джейкоб Доусон убил его сестру и всех остальных девушек.
– Моисей позвонил мне сегодня утром. Спросил о клейме Калико, об «А» в круге. Она не выходила у меня из головы. В конце концов я позвонил отцу и спросил, не знает ли он случайно, что это может значить. Он мне и рассказал, что «А» в круге – это клеймо Джейкоба Доусона. Мы купили у него пару лошадей тем летом, когда исчезла Молли. У них было то же клеймо. Отец даже подарил одну лошадь Молли.
– Ранчо Андерсонов, – подсказала я безжизненным голосом. – Девичья фамилия матери Доусона была Андерсон. После смерти отца она унаследовала ранчо, а ее брат – мельницу. Когда шерифу Доусону исполнилось двадцать один, она подарила ему ранчо и весь домашний скот.