Как обычно, мне явились и заблудшие – мутные черные пятна, которые я замечал только боковым зрением всякий раз, как позволял себе погрузиться слишком глубоко. Я никогда не присматривался к ним. Они держались подальше от прозрачного пузыря вокруг людей, которые показывали мне свои жизни. Точно я не знал, но у меня были подозрения, что это заблудшие души, которые не хотели мириться с загробным миром, не верили в жизнь после смерти, хоть она и сияла, как море огоньков, и сладко манила их. Может, они попросту этого не видели.
Похоть, жестокость и отчаяние детей из банды, многие из которых отвернулись от света, были для этих душ декадентским рассадником. Они роились вокруг детей, и чем дольше я находился в банде, тем четче их видел. Но с тех пор, как я переехал в Леван, они не показывались.
А еще были незнакомцы, с которыми мы никогда не сталкивались. Целые поколения людей, стоявших спиной к спине бесконечным рядом, и все они улыбались мне, будто приветствовали дома. Но я не мог найти Пиби. А она и была моим домом.
– Пиби! – закричал я, но в моем горле засаднило от сухости, и я перестал бежать по миру, который больше никто не видел.
В голове наконец прояснилось, и я увидел, что весь покрыт краской. Судя по всему, я рисовал все то время, что искал бабушку. Стены ее дома испещряли перемежающиеся картины, не имевшие между собой ничего общего. Я изобразил мужчину, который, несомненно, был моим прадедом, мужем Пиби, хотя мы никогда не встречались. Он часто являлся мне в последние дни – стоял прямо за правым плечом Пиби и мерцал, как будто ждал, когда она присоединится к нему. Теперь его лицо затесалось среди других.
А других было много. Я нарисовал заблудших с пустыми глазницами и грустными лицами, роящихся по углам комнаты. А между лиц знакомых и незнакомых людей были хваткие руки, горящие амбары, врезающиеся волны и молнии. Среди них было и лицо моей матери, державшей корзину, будто без нее я бы не узнал, кто она. Я видел ее тысячу раз в своей голове. Также на стенах были символы банд, словно Тео и Калия пытались меня предостеречь. Алый переходил в черный, черный в серый, серый в белый, пока рисунок не прерывался на том месте, где я стоял.
– Моисей! Моисей, где ты?
Джорджия. Джорджия в доме. Джорджия на кухне. Я слышал, как она, пыхтя, звала меня, а затем лепетала по телефону, сообщая своему собеседнику, что Кэтлин Райт «лежит на кухонном полу».
– Кажется, она мертва. И уже давно. Я не знаю, что с ней произошло, но она очень, очень холодная, – истерично произнесла она.
Я удивился: как такое возможно, если я только что укутал бабушку пледом? Я хотел подойти к Джорджии. Она явно была напугана. В отличие от меня, раньше ей не доводилось сталкиваться со смертью. Но по какой-то странной причине я окаменел, а мой разум застрял где-то между реальностью и Красным морем в моем воображении.
И тогда Джорджия сама подошла ко мне, как всегда. Она нашла меня. А затем крепко обняла и заплакала, уткнувшись лицом мне в грудь, несмотря на алые, фиолетовые и черные пятна на моей рубашке, в которых она тут же измазалась.
– О, Моисей… Что случилось? Что здесь произошло?!
Но я не мог заплакать вместе с ней. Не мог пошевелиться. Мне нужно было отпустить воду. Пиби не вернется, мне не удалось ее найти. И оставаться на дальнем берегу, где были одни краски и вопросы, я тоже больше не мог.
Джорджия отстранилась, ее лицо, запятнанное краской, сморщилось в недоумении.
– Что не так, Моисей? Ты рисовал. Почему? Почему, Моисей? Ты такой холодный. Как это возможно?
Ее зубы стучали, словно ее и вправду бросало в дрожь от моего присутствия.
Я беспомощно рассмеялся. Какой там холод – я весь горел! Возможно, Джорджия коснулась моих рук, ведь это единственная часть моего тела, которую сковало льдом. Меня охватил пламенный жар. Шея и уши пылали, в голове бушевал пожар. Я сосредоточился на воде, на возвышающихся стенах прохода в моей голове, который нужно было закрыть. Джорджии не ответил – просто не мог. Я отвернулся, закрываясь от нее так же, как пытался закрыться от всех остальных.
– Вода белая, когда злится. Голубая, когда спокойна. Алая, когда заходит солнце, черная, как полночь. И прозрачная, когда смыкается. Чистая, когда проносится по моей голове и вытекает из кончиков пальцев. Вода чистая и смывает все краски, все видения.