– Ты связывался с Джорджией Шеперд? – спросил шериф Доусон, закрывая папку и готовясь уходить. Вопрос прозвучал несколько странно, учитывая, что до этого мы обсуждали Молли Таггерт.
– Нет.
Шериф избегал моего взгляда, продолжая пролистывать стопку отчетов перед собой. Поскольку он сидел со склоненной головой и без шляпы, я разглядел розоватую кожу под копной его светлых волос.
– Вы были друзьями, если я не ошибаюсь.
Он так и не поднял голову и продолжил переворачивать страницы.
– Я бы так не сказал.
Тут он посмотрел на меня.
– Нет?
– Нет.
Шериф Доусон покосился на своего тучного помощника. Тот усмехнулся. По моей груди растекся жар, и мне захотелось врезать по его пухлой морде. Я не понимал, почему он так лыбился, но догадывался, что за этим не крылось ничего хорошего.
– Гм-м… Но ты ведь был с ней в ту ночь, когда на нее напали на родео? Ты отвез ее домой и удостоверился в ее безопасности.
Я ждал, жар в моей груди распространился к ушам. Шериф все это прекрасно знал.
– Мы так и не выяснили, что произошло в ту ночь.
Он снова замолк и неожиданно захлопнул папку.
– Значит, у тебя не было никаких видений о том, что там произошло? Может, ты нарисовал фотопортрет или отпечаток пальца на одном из амбаров? Ну, знаешь хоть что-нибудь, с помощью чего мы смогли бы выследить того ублюдка? Нам не очень нравится, когда кто-то обижает наших девочек. Было бы неплохо привлечь к ответственности обидчика Джорджии.
Я молчал. Это я обидел Джорджию. Наверняка шериф на это и намекал. В конце концов, это она вызвала копов в то утро, когда умерла Пиби. Это она стояла снаружи, ожидая «скорую». Это она разузнала, куда меня поместили, и тщетно пыталась встретиться со мной. Но вряд ли шериф подразумевал все это. Очевидно, он думал, что это я ее связал – я же псих.
Но я этого не делал. И у меня не было никаких «видений», касающихся того случая. Поэтому я просто сидел молча, пока шериф и его помощник собирались на выход.
– Моисей! – Пончик вышел, но Доусон остался, держась за дверную ручку и надевая ковбойскую шляпу на свои редеющие волосы. – Я слышал, тебя скоро выпишут.
Я слегка кивнул в знак согласия. Шериф тоже кивнул и задумчиво поджал губы.
– Славно. Это хорошо. Каждый заслуживает возможности начать все с чистого листа. Но мне кажется, тебе не следует возвращаться в Леван, Моисей, – сказал он, выходя в коридор. – Мы исчерпали все свои чистые листы и вторые шансы.
И с этими словами шериф ушел, закрыв дверь.
Глава 14. Моисей
Нам наконец-то позволили выходить из комнат, и, к моему большому удивлению, мы с Тагом сдружились. Может, потому, что мы оба были молоды. Или же дело в Молли. Или же в том, что мы оба очутились в психушке, но не горели желанием уходить – как выразился Таг, «на самом дне, без желания карабкаться наверх», – или же в том, что Таг немного напоминал мне Джорджию своим говором, юмором и ковбойскими замашками. Он был моей полной противоположностью, и, несомненно, они с Джорджией бы прекрасно поладили. Эта мысль пробудила во мне странную ревность, и я уже в который раз задался вопросом, что она вообще во мне нашла.
Таг часто улыбался и не раздумывал подолгу. Быстро заводился и быстро прощал. Он никогда не ограничивался полумерами, и порой я гадал: а не будет ли лучше, если он останется в больнице? Тут хотя бы сдерживали его порывы. А еще он был сентиментальным. Одной ночью, после того как выключили свет, он незаметно прокрался по коридору и заявился ко мне без приглашений, как всегда, в поисках ответов, которые не мог дать ему никто из персонала, зато, как он считал, мог дать я.
Таг сказал, что мне выбрали очень подходящее имя.
– Разве Моисей не был пророком или кем-то в этом роде?
Я просто закатил глаза. По крайней мере, мы обошли стороной тот факт, что меня нашли в корзине.
– МОИСЕЕЕЙ! – произнес он мое имя басовитым, «божественным голосом», как в старом фильме Чарлтона Хестона «Десять заповедей».
Пиби любила Чарлтона Хестона. Когда мне было двенадцать, я приехал к ней на Пасху, и мы просмотрели все его фильмы, после чего мне захотелось измазать двери соседей алой краской и сжечь все кусты в Леване. Если задуматься, я и так измазал весь Леван краской. Во всем виноват Чарлтон Хестон!