Не знаю, было ли это правдой, но звучало убедительно. Если Эли хотел, чтобы я все увидел, то дело сделано. Все кончено. Я знал лишь одно: я хотел уехать, и чем раньше, тем лучше.
– Но мы не закончили с покраской, – возразил Таг.
Я продолжил собирать инструменты.
– Наверху есть еще один рисунок. Или ты забыл о нем?
– Я ничего не рисовал наверху. Я, конечно, был не в себе, но такое бы запомнил.
В ту ночь я спустился со второго этажа, вышел за дверь и пошел прямиком в амбар, где и нашел Джорджию. И больше никогда не поднимался по этим ступенькам.
– Пойдем, я покажу тебе.
Таг шустро взобрался наверх, и я неохотно поплелся за ним. Мне до смерти надоело смотреть на свои «творения». С тех пор, как я ступил в дом Пиби, мой желудок скрутило узлом, и легче не становилось. Но когда Таг открыл дверь в мою бывшую спальню и показал на стену, я осознал, что на ней не мое забытое творение.
А рисунок с человечками из палочек.
– Может, я и не прав, но, по-моему, это одна из ранних работ Моисея Райта. Схожий стиль… но еще не отточенный, – заявил Таг, прищурив глаза и поглаживая подбородок, словно и вправду изучал произведение искусства.
– Это нарисовала Джорджия.
– Да ладно?! – он изобразил напускное удивление, и я рассмеялся, хоть меня и душили воспоминания.
В последнюю субботу перед началом школы Джорджия почему-то не пришла с моим обедом, как делала это все предыдущие дни. К тому времени, как я закончил работать, мне удалось убедить себя, что это к лучшему. И скатертью дорога! Я все равно никогда не хотел с ней общаться. Я угрюмо поднялся по лестнице в ванную комнату и помылся, стиснув зубы от ярости, из-за которой у меня валил дым из ушей. А затем, пройдя в спальню в одном лишь полотенце вокруг бедер, изумленно замер.
Джорджия расписала мою стену.
Это был не столько рисунок, сколько детский комикс с человечками из палок и облачками с текстом.
У фигурки девочки были длинные светлые волосы и ковбойские сапоги, а у фигурки мальчика ярко-зеленые глаза, кисть и полностью отсутствовали волосы. В первой рамке эти недочеловечки держались за руки, во второй целовались, а в последней девочка – Джорджия – била мальчика – меня – по голове.
– Какого черта… – выдохнул я.
– Клевый прикид! – радостно прочирикала Джорджия, сидя со скрещенными ногами посреди моей кровати.
Я недоверчиво покачал головой и показал на дверь.
– Вон отсюда.
Она рассмеялась.
– Я закрою глаза.
Я проворчал себе под нос и сердито затопал к комоду. Собрав одежду одной рукой, поплелся обратно в ванную и захлопнул за собой дверь, будто искренне злился. Это не так. Я был рад ее видеть.
Одевшись, я вернулся и замер в дверном проеме со скрещенными руками, глядя на ее уродский рисунок.
– Ты сердишься на меня? – ее лоб нахмурился, в глазах читалась тревога, улыбка сошла с губ. – Я думала, это тебя развеселит. – Она пожала плечами. – Я сказала Кэтлин, что хочу устроить тебе сюрприз, и она только поддержала меня. Я использовала твои краски, но положила все на место.
– Почему ты бьешь меня по голове?
– Это наша история. Мы знакомимся. Ты спасаешь меня. Я целую тебя. Ты целуешь меня в ответ, но делаешь вид, будто я тебе не нравлюсь, хотя это не так. Поэтому я пытаюсь вбить немного здравого смысла в твою голову. И чертовски наслаждаюсь процессом.
Она широко улыбнулась, и я снова перевел взгляд на комикс. А она била меня от души.
– Ужасный рисунок.
Он и вправду был ужасный. И смешной. Очень в стиле Джорджии.
– Ну, не всем же быть Леонардо Ди Каприо. Ты разрисовал мои стены, а я твои. И ты даже не обязан платить мне. Я просто пытаюсь сблизиться с тобой на почве искусства.
– В смысле Леонардо да Винчи?
– И им тоже, – Джорджия снова ухмыльнулась и легла на кровать, хлопая по месту рядом с собой.
– Могла бы хоть нарисовать мне бицепсы. Этот человечек совсем на меня не похож. И почему я кричу: «Не делай мне больно, Джорджия!»
Я плюхнулся на кровать, намеренно приземляясь на Джорджию. Она заерзала подо мной и, пыхтя, начала отползать в попытках выбраться.
– Ты прав. Наверное, это должна быть моя реплика, – она хихикнула. Но увидев выражение ее темных глаз, я уткнулся лицом ей в шею, чтобы не думать о ее неизбежной боли.