Передняя дверь была открытой, и, войдя внутрь, я сразу же подала голос:
– Есть кто-нибудь? – мне послышался шум бегущей воды. – Эй?
Кто-то выключил воду, и сверху раздался женский голос:
– Минутку!
– Лиза? Это ты?
Лиза Кендрик вышла из-за угла второго этажа, вытирая руки о тряпку, ее пушистые волосы торчали во все стороны.
– Боже мой! Джорджия, ты напугала меня! – она обмахнула свое лицо влажной тряпкой. – У меня мурашки от этого дома.
– Ты отдала Моисею свой фургон? – спросила я, игнорируя ее замечание о доме. Нашему городу уже давно бы не помешало забыть о той истории.
– Да… А что, нужно было отказать ему? – девушка тут же нервно закусила губу. – Я так поняла, что его машину забрал друг. Ему нужно было в Нифай, и он предложил мне пятьсот баксов. Мама убьет меня, если с фургоном что-то случится. Но он пообещал вернуть его! Не стоило мне соглашаться… Честно говоря, от Моисея у меня тоже мурашки по коже. Он сексуальный, но стремный. Как Джонни Депп в «Пиратах». Очень горячий, но слишком чудаковатый.
Мне уже наскучила ее болтовня.
– Уверена, все будет хорошо. Не стану тебе мешать. Я просто зашла, чтобы забрать свои вещи.
Глаза Лизы округлились – ей явно было любопытно, что же я оставила в жутком доме чудаковатого горячего парня, – но она взяла себя в руки и, хоть и медленно, вернулась в ванную.
– Я не против, если ты останешься. Мне не нравится находиться тут одной, – добавила она. – Мама уговаривала меня не соглашаться на эту работу, но сдалась, когда я упомянула, сколько он платит. Впрочем, теперь я обязана звонить ей каждые полчаса. Что, если она заедет и увидит, что фургона нет на месте? – от волнения голос Лизы перешел на писк. – У меня будут огромные неприятности.
– Да все будет хорошо, – повторила я и, махнув ей рукой, прошла через арку.
Меня поражало, что люди до сих пор судачили о Моисее Райте. Очевидно, мама Лизы не поделилась с ней фактом, что в определенный момент мы с Моисеем были вместе. На мою долю выпало немало разговоров, когда родился Эли. Местные быстро пришли к выводу, кто отец ребенка. Но, возможно, из-за того, что я никогда не поддерживала эти разговоры, не высовывала голову и просто жила своей жизнью, через какое-то время всем надоело меня обсуждать, и люди перестали пялиться на Эли. По своей глупости я полагала, что мне больше никогда не придется говорить о Моисее. Но когда Эли исполнилось три и он пошел в садик, у него появились собственные вопросы. А мой сын был таким же упрямым, как я.
– А дедушка – мой папа? – спросил Эли, поедая макароны с сыром и пытаясь донести их до рта прежде, чем они упадут с ложки. Он отказался от моей помощи, но с такими темпами скорее умрет от голода.
– Нет. Дедушка мой папа. А для тебя он дедушка.
– Тогда кто мой папа?
Вот и он, вопрос, который прежде еще никогда не звучал. Ни разу за три года. Он повис в воздухе, дожидаясь ответа. И как бы я ни опускала голову и не прикусывала язык, он не исчезнет.
Я спокойно закрыла дверцу холодильника и налила Эли молока в стакан, пытаясь оттянуть время.
– Мама! Кто мой папа?
Эли отбросил попытки есть ложкой и принялся загребать макароны руками. Они выскальзывали из его крошечных кулачков, так и не попадая в рот.
– Твой папа Моисей, – наконец выпалила я.
– МО-И-СЕЙ! – Эли рассмеялся, произнося каждый слог с одинаковой выразительностью. – Смешное имя. И где сейчас МО-И-СЕЙ?
– Я не знаю.
Смех Эли затих.
– Как это? Он что, потерялся?
– Да. Именно так.
И от этого у меня до сих пор ныло сердце.
Эли молчал несколько секунд, продолжая черпать макароны. Я понадеялась, что он уже потерял интерес к этому разговору, и наблюдала, как ему наконец удалось закинуть несколько оранжевых макаронин себе в рот. Эли довольно улыбнулся и радостно зажевал, шумно проглатывая их, прежде чем продолжить:
– Может, я смогу найти его. МО-И-СЕ-Я. У меня это хорошо получается.