Я тоже поднялся, борясь с желанием убежать и взять в руки кисть, как всегда. Но Таг сказал, что я должен ее покорить и не медлить с этим. Я собирался прислушаться к его совету.
– На этот раз я не знаю, что правда, Моисей. Не знаю, – сказала Джорджия, и я понял, что не могу снова сбежать. И не стану.
– Ты знаешь. Просто она тебе не нравится.
Никогда не думал, что Джорджия Шеперд может чего-то бояться. Я тоже боялся, что она действительно хочет, чтобы я уехал. Но вряд ли я смогу ее покинуть. Не в этот раз.
– Что насчет тебя, Моисей? Ты хочешь уехать? – парировала Джорджия.
Я не ответил. Просто посмотрел на ее подрагивающие губы и обеспокоенные глаза. Затем протянул руку к ее толстой косе, лежащей на правом плече. Она была теплой и плотной в моей ладони, и мои пальцы крепко сжались вокруг нее, желая зацепиться хоть за что-то. Меня очень порадовало, что она не постриглась. Джорджия изменилась, но ее волосы – нет.
Моя левая рука сжимала ее косу, а правая скользнула вокруг талии и притянула Джорджию ко мне. И тогда я почувствовал тот же электрический разряд, что был между нами с самого начала. То же влечение, что посеяло хаос в наших жизнях… в ее даже больше, чем в моей. Оно все еще присутствовало, и я знал, что Джорджия тоже его чувствовала.
Ее ноздри раздулись, дыхание замерло, спина напряглась под моими пальцами, и я растопырил их шире, чтобы захватить как можно больше ее тела. Ее яростные глаза, не моргая, сосредоточились на мне. Но она не сопротивлялась.
А затем я наклонился и прильнул к ее губам раньше, чем она успела что-либо сказать, раньше, чем я успел все обдумать, раньше, чем она смогла сбежать, раньше, чем я смог присмотреться. Я хотел не видеть, а чувствовать. Слышать. Вкушать. Ее губы наполнили мой разум красками. Как обычно. Персиковыми. Ее поцелуи персиковые, нежные, розоватые, как закат, и с золотыми прожилками. За моими веками взметнулись розовые вихри, и я крепче прижался к ней, отпуская косу и ее спину, чтобы взять лицо Джорджии в свои руки. Чтобы сохранить эти краски, не дать им поблекнуть. А затем ее губы приоткрылись, и вихри превратились в алые и золотые потоки, пульсирующие за моими веками при каждом ласковом движении ее языка, оставляющего за собой пожары.
Но тут все краски исчезли с хлопком, как воздушный шарик, который проткнули иглой, и Джорджия резко, чуть ли не свирепо вырвалась из моих рук. Не произнося ни слова, она развернулась и убежала, забирая с собой всю палитру цветов. Я стоял в одинокой черноте, пытаясь отдышаться.
– Осторожнее, Моисей, – обратился я к жалкому себе. – Тебя вот-вот сбросят.
Поскольку у нас была лишь одна машина на двоих, следующим утром мне пришлось отвезти Тага в Солт-Лейк. Я провел там два дня. В первый отменял все встречи с клиентами на следующий месяц, а тех, кто все же настаивал на ней, уговаривал приехать в Леван. Если местные еще не шушукались, уверен, это изменится, когда я начну проводить художественные сеансы в бабушкиной гостиной.
Во второй день я скупал мебель, чтобы обставить дом самым необходимым. Я не собирался вечно спать на полу и сидеть, прислонившись к стенам, поэтому купил кровать, диван, стол, четыре стула, стиральную машину и сушилку, а также комод. Поскольку на все это ушла внушительная сумма, магазин предложил мне бесплатную доставку до самого Левана, и я с радостью согласился. Вдобавок к мебели я забрал одежду, принадлежности для рисования, пустые холсты и картину, которую нарисовал для Эли, когда еще не осознавал, кто он. Я хотел подарить ее Джорджии. Она поделилась со мной фотографиями, и, если она позволит, я поделюсь с ней картинами.
Визит в Солт-Лейк принес и иные плоды. Эли вернулся. Я мельком увидел его в зеркале заднего вида, когда отъезжал от дома Пиби. Я тут же ударил по тормозам и крутанул руль, разворачивая машину, что вызвало у Тага много вопросов, на которые я не мог ответить. Но Эли больше не появлялся, и в конце концов я сдался и вновь выехал из города, надеясь, что это была не последняя наша встреча. Следующим утром мне показалось, что я заметил его уголком глаза: он наблюдал, как я грузил свои картины в грузовик. А затем, прошлой ночью, он возник в изножье кровати, прямо как в первый раз, словно мой отъезд из Левана вынудил его вмешаться.
Он показал мне Калико, скачущую по полям, и Джорджию, которая читала и обнимала его, как прежде, но еще и кое-что новенькое. К примеру, куриный бульон с лапшой, которая разбухла до такой степени, что жижи почти не осталось. А еще свои пальцы на ногах, зарывающиеся в землю, будто ему нравилось это ощущение. Я знал, что пальцы принадлежат ему, поскольку они были маленькими, явно детскими, и наблюдал, как он аккуратно выводит свое имя на темной почве. А затем как его руки строят красочную башню, с трудом соединяя кусочки лего один поверх другого.