Видения были чудны́ми – небольшими отрывками и кадрами из жизни маленького мальчика. Но, закрывая глаза, я все равно позволял Эли наполнить мой разум картинками и перебирал их, пытаясь лучше его понять. Мне не хотелось ничего упускать, каждая мелкая деталь имела жизненно важное значение. Когда я уснул, мне приснился сон, что мы вместе возводим стену из миллиона разноцветных пластиковых кирпичиков. Стену, которая не даст ему уйти навсегда, как это произошло с Пиби.
После смерти Эли я старалась проводить как можно больше времени с лошадьми, и каждый раз, когда я работала с одной из них, она неизменно ложилась посредине загона. Не важно с кем – с Сакеттом, Лакки или любой другой лошадью. Стоило мне начать их дрессировать или даже просто общаться, они сразу же ложились, словно слишком устали для чего-либо, кроме сна. Я знаю, что они просто отражали мои чувства. В первое время я ложилась рядом с ними. Мои эмоции было никак не исправить. Одного самоанализа недостаточно. Мое горе было слишком тяжелым. Но когда я заставляла себя подняться, лошади тоже вставали.
В первый год бывали дни, когда Калико отказывалась шевелиться. Она просто стояла неподвижно спиной к ветру. Я думала, это из-за того, что она тоскует по Эли. Но со временем поняла, что лошадь просто отображала меня. Я уже не валилась с ног, но и не двигалась вперед. Поэтому я взяла на себя больше работы, начала лучше о себе заботиться – делала маленькие шажки. Хотя бы для того, чтобы Калико вновь забегала.
В последние пару месяцев лошади начали кучиться вокруг меня, тыкаться мордочками и легонько покусывать. Видимо, они чувствовали мою потребность в прикосновениях. Любая мать вам скажет: ребенок вторгается в ее пространство с самого момента зачатия, и с тех пор это пространство перестает принадлежать ей. Я очень по нему скучала и порой чувствовала острую необходимость его вернуть. А затем Эли умер, и все пространство оказалось в моем полном распоряжении. Не только личное. Космическое пространство. Целые галактики. А я парила в них, мучаясь от боли, и тосковала по тем дням, когда этого пространства не существовало.
Теперь в него вторглись лошади, толкаясь своими массивными телами и тыкаясь в меня носами, и я была признательна за то, как они постоянно становились у меня на пути или следовали за мной по пятам. Даже когда я отталкивала их или молила отойти подальше, мне все равно становилось легче на душе. И они это определенно знали. Судя по всему, мое тело говорило совсем не то, что губы.
Я позволила Моисею поцеловать меня. Как ни странно, в этот момент мое тело и губы были единогласны. Конечно, я отстранилась. Но не сразу. Сперва я позволила ему это сделать. Приоткрыла губы и поцеловала в ответ. И сегодня лошади снова окружили меня, словно я посылала им телепатический сигнал. Они вели себя беспокойно, подражая волнительному трепету под моей кожей, моей нервозности. Сакетт отказывался встречаться со мной взглядом и стоял со склоненной головой, будто в чем-то провинился. Глядя на него, я осознала, что мне стыдно за себя.
Я позволила Моисею поцеловать меня, хотя у него не было на это права. Он спросил, хочу ли я, чтобы он уехал. Мне стоило ответить прямо. Потребовать, чтобы он покинул город. Вместо этого я подпустила его ближе. И он поцеловал меня, как ту девчонку без чувства собственного достоинства, которая забывала о всех правилах, когда дело касалось его. И теперь он уехал, наглухо заперев дом Кэтлин. Его не было уже два дня. Никаких объяснений. Никаких прощаний. Вполне вероятно, что в ближайшие семь лет я его не увижу. Я осознала, что мои губы подрагивают, а на глаза накатываются слезы. Неожиданно Сакетт положил голову мне на плечо.
– Катись оно все к черту, Сакетт! Пропади оно пропадом! Пора принять новые, более строгие законы в Джорджии. Отныне любой мужчина под именем Моисей – персона нон грата. Никаких визитов, никаких пересечений границ. Ничего. Моисеям вход в Джорджию воспрещен.
Прошлую ночь я просидела за компьютером в попытках раскопать всю возможную информацию о Моисее Райте. Его не было на Фейсбуке или в Твиттере. Впрочем, как и меня. Но мы создали себе веб-сайт и странички в соцсетях для Сеансов Иппотерапии, которые я использовала как прикрытие. Вбив в поисковике его имя, я была потрясена результатами. Би-би-си сняли про него репортаж, и в ЮТубе было полно видео его художественных сеансов с клиентами, хотя камера в основном была направлена на холсты, словно Моисей предпочитал не светить свое лицо на экране. В «Таймс» написали статью о его способности «рисовать для мертвых», а в журнале «Пипл» – небольшую заметку о «сверхъестественной гениальности Моисея Райта».