Деваться мне все равно было некуда. «Сержант» стрелять больше не собирался, понял, что не успеет вновь вскинуть автомат, болтающийся на ремне. Поэтому он просто растопырил лапищи, мол, иди сюда, сталкер с ножиком, посмотрим, поможет ли он тебе разделаться с моей стальной броней?
Я был уверен в своей «Бритве». Ладно, разучилась она разрезать пространство, но по металлу-то работает нормально. Ну, я и отработал привычно – нырнул под руку, закованную в сталь, ударил в живот киба… и едва не выронил нож от отдачи в кисть.
«Бритва» больше не резала металл. Теперь это был самый обычный нож, который чудом не сломался от удара о броню… Черт! А сил-то у меня осталось всего ничего… Картинка перед глазами потихоньку смазывалась, руки и ноги наливались свинцовой тяжестью – и я едва успел отскочить в сторону от удара «сержанта», стальной кулак просвистел буквально в миллиметре от моего виска.
Киб захохотал, ударил себя кулачищем в грудь, аж экзоскелет загудел, словно старый толстостенный самовар. Весело ему смотреть, как полудохлый сталкер бросается на живой танк с ножом, да еще пытается пробить им толстую сталь нагрудника. Что ж, тварь, давай повеселимся вместе.
Я точно знал – сил у меня осталось только на один бросок, самый последний. Потому что снизу, от груди к горлу, уже медленной, неумолимой волной накатывала боль. Тяжелая, словно волна расплавленного свинца, которая вот-вот заполнит меня всего, захлестнет мозг и отключит его, как мощный электрический разряд вырубает слабый предохранитель. И я метнулся к врагу – без финтов, без каких-либо хитростей, по прямой…
Кибу только того и надо было. Жертва сама бежит навстречу неминуемой смерти. Схватить, сжать, переломать кости, что вполне возможно, ибо сервомоторы увеличивают силу мышц в несколько раз…
И у него получилось.
Я ударился о киба, словно мяч о стальную стену, – и тут же почувствовал, как на моей спине сомкнулся стальной капкан, который немедленно начал давить, давить, давить со страшной силой. Еще мгновение – и позвоночник и ребра превратятся в костяную кашу…
Но в кровоточащей глазнице киба уже торчала моя «Бритва», всаженная туда по самую рукоять. Я с усилием провернул нож раз, другой, ткнул им вбок и провернул снова, борясь с кровавой пеленой, застившей взгляд. Вдохнуть было уже нереально. Если даже мои кости останутся целы, но давление не прекратится, тварь меня просто задушит…
Я был уже на грани потери сознания, когда хватка киба ослабла. Живой танк все еще стоял на ногах, но, видимо, это были лишь какие-то спинномозговые рефлексы, ибо из его глазницы медленно вытекала кроваво-белесая каша, некогда заменявшая мозг этой машине для убийства.
Впрочем, продолжалось это недолго.
Киб неестественно махнул рукой, словно пытался поймать ею воздух и удержаться на ногах, используя столь ненадежную опору, после чего с грохотом рухнул на бок. Из-за уцелевшего стекла защитной маски на меня смотрел застывший взгляд, полный самой настоящей человеческой ненависти. Возможно, в последнюю секунду моя «Бритва» сумела уничтожить ментальный блок в голове этого существа и дать волю чувствам, которым ученые поставили надежную преграду, запрограммировав свое творение лишь на хладнокровное убийство…
Но мне уже не было дела до мертвого киба. Я сидел на холодном листе кровельного железа и смотрел вниз, на мою «песчанку», чуть менее чем полностью залитую кровью. Пуля киба ударила в бронепластину, прикрывающую низ грудной клетки, и выдрала ее из куртки вместе с осколком ребра и куском печени. Вот почему я сразу не вырубился от боли. Печень никогда не болит и болеть не может по объективной анатомической причине: в ней, как и в мозгу, нет болевых рецепторов. Природой не предусмотрено. Зато ранение в печень, когда ее кусок чуть ли не вываливается из брюшины, – это конец, если рядом нет госпиталя с хорошо оборудованным хирургическим отделением.
«Вот оно как, – усмехнулся я про себя. – На крыше. Ближе к небу. Значит, быстрее дойду до Темного порога, ведя за собой по белоснежной облачной лестнице души убитых кибов… По лестнице…»
Почему-то мозг, вот-вот готовый вырубиться от кровопотери, зацепился за это слово и никак не хотел с ним расставаться, словно утопающий, хватающийся за соломинку…
«Лестница… Неужели?»
Я сидел в трех шагах от люка, ведущего вниз… К лестнице, на которой сами собой исчезали грязные следы, возвращая ее к первоначальному, кристально-чистому состоянию, как в тот день, когда строители, гордые своей работой, сдавали вылизанное новое здание приемной комиссии…