Ему снилось широкое, гладкое как стол поле до горизонта. Тяжёлое, непроницаемое небо без звёзд освещала узкая полоска света от уже закатившегося за край земли солнца. Он уверенно шёл вперед. Он знал путь, хотя вокруг не было ни малейшего намёка на какие-либо ориентиры. Какое-то строение показалось вдали, и Иван ускорил шаг.
Старая, покрытая мхом покосившаяся хижина предстала перед ним. Он протянул руку и коснулся шершавой двери. Медная дверная ручка легла в ладонь гладкой прохладной поверхностью.
«Слишком реально для сна», – подумал Иван, входя в дом.
За убогим столом сидела женщина с красивым и смутно знакомым лицом. Большие, внимательные глаза смотрели в упор, морщинистые руки в переплетении разбухших вен перебирали костяные четки, странно не соответствуя молодому, пышущему здоровьем лицу.
– Здравствуй, внучек, – сказала женщина. – Заходи, давно тебя дожидаюсь…
– Бабушка…
Иван никогда не видел ни только бабушки, но и своих родителей. У деда Евсея Минаича не сохранилось даже фотографий. Но эту женщину он узнал сразу.
– Бабушка… Ты такая молодая… Но ведь ты умерла.
Женщина усмехнулась:
– Умерла, а как же. Те, кто умер молодым, здесь уже не стареют. Только руки, ежели при жизни в людской крови были выпачканы, время метит. А душа – она вечно молода.
– Зачем я здесь, бабушка? – спросил Иван, озираясь.
– Пришло твое время. Ты понял, ради чего ты живешь?
– Ради справедливости.
– Сейчас для тебя это означает жизнь ради мести тому, кто насильно пробудил в тебе древние силы, чтобы заполучить амулет. Из-за кого ты перестал быть человеком. А что ты будешь делать, если отомстишь?
– Там будет видно.
– Когда мстить станет некому, не начнешь ли ты мстить самому себе?
– Все может быть. Но бездействие в момент, когда можно поступить по справедливости, означает трусость. А наказание злодеев и мщение – это решения справедливости.
– Сейчас ты говоришь словами древних мудрецов, и, возможно, ты прав. Кинжал пьет кровь – и становится мечом. Человек проливает кровь – и становится орудием убийства. Которое не умеет ничего, кроме убийства.
– Кто-то должен уметь делать это хорошо. Тогда в мире, возможно, станет немного чище.
– Хорошо, – улыбнулась бабушка. – Только смотри не ошибись, Меченосец.
– Я постараюсь.
– И при этом постарайся не попасть сюда до срока.
– Что мне для этого нужно сделать?
– Пока что немногое. Досчитать до своего числа.
– Какого числа, бабушка?
– Твое число шесть, внучек, как и у всех в нашем роду…
Она улыбнулась. Закружился, закачался под ногами деревянный пол, и видение пропало… Иван понял, что он снова лежит на шконке, что сон кончился, но веки, налитые свинцовой тяжестью, не желали подниматься… С трудом, медленно разлепил он глаза…
«Раз…» – раздался его голос в его же голове. Послышался шелест. По шершавой стене ползли чьи-то отрубленные по локоть руки. Шуршали, перебирали мертвыми пальцами с посиневшими ногтями и ползли, ползли, тянулись к парню, парализованному ужасом и чьей-то злой волей. Указательный палец одной из рук коснулся рубашки, зацепился, подтянулся… И вот уже холодная кожа дотронулась до шеи, полуразложившаяся плоть ударила в ноздри гнилым, могильным запахом…
– Два… – еле разомкнул Иван окаменевшие губы.
Пропали руки, но посреди камеры встал мертвец, булькая порванной шеей. Труп сделал шаг, второй…
– Отдай мое горло, – прошептали гнилые остатки губ…
– Три… – и вот Иван плывет по кровавой реке, кто-то хватает его за ноги, тянет вниз… Солёные волны заливают рот, нос, душат его, заполняют легкие… Чей-то мерзкий голос в голове зудит, сверлит измученный мозг:
– Эту кровь пролили твои предки… И ты уже добавил в неё свою долю…
– Четыре… – выплевывает он жалкие остатки воздуха…
Костёр. Он привязан к столбу, и люди в чёрных балахонах, украшенных вышитыми золотыми змеями, подбрасывают хворост в пламя, бушующее у его ног. Огненные языки касаются голых ступней, лижут их, превращая нежную кожу в смрадную, обугленную массу. Обнажаются кости, страшная, нечеловеческая боль пожирает сознание, кривятся в предсмертной гримасе губы, и в клубы дыма, заполненного запахом горелого мяса, летит последний крик…