Голос пастора Метью набирал силу. Казалось, он не сидит в кожаном кресле в доме полицейского, а вещает с амвона перед сотнями верующих.
– Он почти рядом, он приближается. Печать его появилась именно в нашем городе, и значит, ее хозяин непременно придет за ней…
Но закончить пастор не успел.
– Вон!
Грубый голос Томпсона неожиданно ворвался в звонкий речитатив святого отца. Тот осёкся, поперхнулся и удивленно посмотрел на Джека поверх очков:
– Что вы себе…
– Вон, – твердо повторил Джек.
Похоже, пастор что-то увидел в глазах Томпсона…
– Опомнись, сын мой, – пролепетал святой отец, суетливо пряча за пазуху Библию, словно полицейский хотел её отнять.
– И чтобы больше я вас здесь не видел. Ваше место в церкви, святой отец. Там и проповедуйте. А это мой дом. И моя жизнь.
Пастор вскочил и, не произнеся больше ни слова, колобком выкатился за дверь. Томпсон подошел к жене и взял её двумя пальцами за подбородок. На кукольном личике впервые за восемь лет их совместной жизни он увидел страх.
– В общем, так, девочка моя. Хватит. Если ещё раз ребёнок останется голодным из-за твоей церковной бурды…
Он не договорил. Кукольное личико дёрнулось, из глаз женщины полились крупные слезы.
– О, Господи…
Этого Томпсон не выносил никогда. Он отпустил женщину, и она, рыдая, ринулась в свою комнату, под защиту распятий и священных книг, в изобилии украшавших книжные полки.
Джек вздохнул. Похоже, ребёнка придется везти к бабушке в Лос-Анджелес. Легко говорить на работе о законе и порядке, защёлкивая наручники на запястьях всяких ублюдков. Но ведь не браслетами же с дубинкой призывать к порядку собственную непутёвую жену?
Эндрю шел по парку, загребая ботинками жёлтые осенние листья. Он уже долго бесцельно шатался по городу. Странные мысли роились у него в голове. Иногда чей-то тихий голос говорил с ним, словно кто-то маленький и невидимый сидел у него на плече и вкрадчиво нашёптывал в ухо нечто бесконечно важное, чего он пока не может понять. Эндрю со всех сил старался разобрать слова, но каждый раз голос становился тише и исчезал совсем, чтобы снова появиться через некоторое время.
Равнодушие. Равнодушие и вязкая пустота вокруг, сквозь которую так трудно идти, и все силы уходят на то, чтобы еле-еле переставлять ватные ноги. Пустота и депрессия. Вельтшмерц, Мировая Скорбь, как называли это состояние полной апатии и бессилия древние скандинавы, окутала душу Эндрю. Он понимал, что сходит с ума, что потихоньку теряет связь с этим миром и что другая, неизведанная реальность всё настойчивее засасывает его в свой мрачный водоворот. Но ему было всё равно. Полное равнодушие. Абсолютная пустота. Древняя Мировая Скорбь.
Дубовый лист промчался у Эндрю перед лицом. Совершив в воздухе несколько фигур высшего пилотажа, жёлто-зеленый самолетик опустился на землю около давно не крашенной скамейки, коих в парке было несметное количество.
Эндрю присел на скамейку и устало вздохнул.
«Сегодня день рождения Нэнси» – пришла мысль, тягучая как жвачка. Он повертел её так, эдак, повалял на языке знакомое имя и мысленно пожал плечами. Нэнси. Ну и что? Просто имя. Одно из многих.
«Работа… Бар… А был ли я сегодня там? Странно, не помню… Вроде заходил… Хосе там был, кажется… Или не заходил?»
Он тщетно напрягал память, но в голове лишь вертелись какие-то смутные обрывки воспоминаний, упорно не желающие выстраиваться в какую-либо определенную картину.
Вот он заходит в бар. Хосе с бледным, испуганным лицом маячит у стойки. Лохматая, разъяренная девчонка. Кто это?.. Ах да, Молли. Та самая, которая навела на торговца антиквариатом. Вот он протягивает к ней руку…
Картина смазывается. На него наплывает огромный негр, брызжа кровью из распоротой груди. Он пытается поймать музыканта своими обезьяньими лапами, капли его крови заливают глаза Эндрю, нестерпимо жгут кожу щёк. Красная, горячая волна застилает взгляд…
Эндрю очнулся и встряхнул головой. Похоже, он заснул на минуту прямо на скамейке, и ему привиделся кошмар. Но что-то уж больно реально для сна.
– Господи, что со мной творится? – простонал он.
Ворона с важным видом прошагала мимо и принялась за недоеденный хот-дог, который кто-то бросил возле урны.
– Здесь свободно?
Мужчина в синем пальто, явно сшитом на заказ, подошел к отдыхающему в одиночестве музыканту. Дорогие ботинки. Дорогой кожаный портфель. Улыбка из дорогих вставных зубов.
Эндрю вяло кивнул головой. Свободных скамеек ему, что ли, мало?
Мужчина присел рядом и развернул свежую газету.
– Правда здесь красиво? – вдруг сказал Эндрю. Мужчина удивленно поднял глаза от колонки биржевых новостей. – Настоящая красота, правда? Что? Ты говоришь, зимой красивее?
Мужчина в пальто ещё раз покосился на странного парня, одетого во всё чёрное и беседующего сам с собой. Потом быстро отвел взгляд, открыл портфель и убрал газету.
– Возможно, зимой красивее, но я люблю осень. Она прекрасна, как агония… А зима… Что может быть красивого в трупе?..
Человек с портфелем поднялся и заспешил прочь, путаясь в полах пальто и поминутно оглядываясь назад, словно за ним гнались черти.
– Тебе не холодно? – продолжал Эндрю.
Ворона оторвалась от хот-дога, взмахнула крыльями, взлетела и села на то место, где раньше сидел мужчина. Эндрю посмотрел на неё.
– Скажи мне, что со мной происходит? Я бы ни за что в жизни не поверил, что буду вот так вот сидеть и говорить с тобой… Я и сейчас не верю…
Ворона пристально смотрела на Эндрю.
«Ты – это он…» – раздалось у него в голове.
«Он – это ты…» – раздалось снова.
И через секунду…
«…печать снята. Иди и смотри…»
– Ну и как это понять? – спросил Эндрю.
«Жди. Придёт время…»
Ворона взмахнула крыльями и взлетела в небо.
«Придёт время…» – прошелестел ветер, запутавшийся в осенней листве.
Эндрю встал. Капля крови упала на грязный ботинок.
– О, дьявол!
Из носа музыканта опять текла кровь. «Уже чёрт знает какой раз за день, – подумал Эндрю. – Надо непременно сходить к врачу».
Он остановился около сверкающей витрины. Уборщица в этом магазине работала на совесть – толстое дюймовое стекло из-за своей кристальной чистоты было почти невидимо глазу, и роскошные букеты роз, гиацинтов и хризантем вызывающе выставляли напоказ перед всей улицей свою дикую, первозданную красоту.
«День рождения Нэнси…»
Эндрю взялся за блестящую хромированную ручку и открыл стеклянную дверь с нарисованным гербом в виде причудливого переплетения бутонов, листьев и разноцветных ленточек. Тяжёлый аромат сотен цветов ударил ему в лицо.
Девушка за прилавком сама была похожа на слегка увядшую хризантему. Бледное, задумчивое личико обрамляла густая грива роскошных черных волос, слегка подпорченных химической завивкой. Девушка думала о чём-то своем и чисто автоматически разливала воду из огромного кувшина по вазам, в которых томились в ожидании покупателя свежие цветы. Даже дежурная улыбка, всегда автоматически появляющаяся на её лице при виде потенциального клиента, несколько запоздала – настолько она была погружена в собственные мысли.
Эндрю подошёл к прилавку и рассеянно погладил ладонью ярко-красные головки только сегодня распустившихся роз.
– Вам нравится? – спросила девушка.
– Да, пожалуй…
– Вам сделать букет? Из скольких цветов?
– Да… Из… Из двадцати одного, наверно…
– Столько лет вашей девушке?
– Да… Кажется, да…
«Еще один обкурившийся придурок», – кто-то четко сказал в ухо Эндрю. Он удивленно мотнул головой. Девушка молчала. Больше в магазине никого не было.
«Такой же, как мой Диего. Даже не знает, сколько лет его тёлке…»
Эндрю криво усмехнулся. Ворона в парке. Теперь вот эта стерва с завивкой.
«Иди и смотри», – отчетливо сказал на этот раз абсолютно незнакомый голос. Эндрю вздрогнул и обернулся. И тут же опять усмехнулся про себя. Сколько можно вздрагивать? Пора б уж привыкнуть.