— Ну и носи на здоровье.
Черт возьми, до чего же иногда Матвей, оказывается, бывает уступчив.
Вверх-вниз мы прошли плес, потяг и самое шиверу несколько раз, но поймали еще всего около десятка мелких харюсишек, хотя прыгала рыба за мушками часто. Прыгала, но не засекалась.
— Жора нет, — убежденно сказал Матвей.
— Не только, — возразил я и отошел на безопасное расстояние. — Спиноза был мудрым человеком. Спинозу надо уважать.
— Элька, выдай ему. И вообще гони его отсюда.
Элька осторожно положила кукан с рыбой на землю и, смешно подпрыгивая на зыбкой гальке, двинулась ко мне. Я все понял и, не оборачиваясь, подался к плотам.
Глава XIII
Движение по незнакомой горной реке всегда гадательно. Плывешь себе, плывешь и в ус не дуешь. С одной стороны у тебя горы, с другой — неширокая долина. Катится вода одним руслом, то спокойная, то бешеная, но и в том и в другом случае надежная, потому что у тебя «под кормой сорок футов». Встречаются «булки», пороги — здесь не зевай. О порогах и рассказано и написано много. Любят пишущие вострить на них свое перо. Потому что знают: не подведут пороги. Стремнина, буруны, вспухающие бесноватые струи… Щекочи на этих порогах читательские нервы в свое удовольствие. Хочешь — делай героя мужественным, хочешь — труса запразднует. Лодку можешь разбить, плот опрокинуть, оставить своих героев в банном туалете и без средств к существованию… Всему поверит читатель, потому что с детства усвоил, что пороги — штука основательная и фамильярности не терпящая.
Что ж, как говорится, кесарю кесарево. Я и сам к порогам отношусь с огромным почтением. И тогда, когда река, сужаясь, входит в ущелье, а впереди нарастает шум, который затем переходит в ровный, мощный рев, я напрягаюсь, вцепляюсь в шест мертвой хваткой. При этом вроде бы даже любуюсь собой со стороны. Я мужчина. Мужчина, черт возьми! Подать мне сырую медвежатину! К этим самым порогам я шел все свои девятнадцать лет. Они — мой Падун и Усть-Илим, мой Клондайк и Чилкутский перевал. Я начинаю трудно дышать, взор мой обретает неподвижность. И никому, даже в самую откровенную минуту, я не признаюсь, что внутри меня натягивается противная тонкая ниточка, а когда опасное место пройдено, мне до звона в ушах становится легко.
По заслугам, по заслугам пороги взяты на вооружение пишущими о трудных дорогах и о землепроходцах. Только ведь не порогами едиными… Нас, например, с ними бог миловал. Были, правда, мелкие неприятности, особенно на первом. Отталкиваясь от скалы, на которую нас волокла сила в пять тысяч, по-моему, лошадей, я не уперся шестом в каменную грудь утеса, а прошел по ней касательно. Потом я представил себе, что случилось бы, растеряйся на минуту шеф, и по спине у меня мураши засновали, как на разоренном муравейнике.
Но шеф оказался на высоте. Правда, следом он мне выговорил:
— За такие упущения на обыкновенной службе выговор дают.
Я к тому времени уже очухался и способен был уточнить:
— В приказе?
— В приказе, — серьезно ответил шеф. — С занесением в личное дело. Вы представляете себе…
Я представил, поежился, прогоняя мурашей, и подумал, что в таких обстоятельствах выговор не высшая мера порицания.
На втором пороге сплоховал Матвей, и плот их царапнулся о камень. Хорошо, что краешком. Мы же с шефом на сей раз действовали сплоченно.
Крупно не повезло нам на шивере. Я уже упоминал, что шивера — это перекат. Наш проводник Сазон Михайлович Чоков утверждал, что шивера — добрая. На ней исключительно ловится хариус. Поэтому рыбный стол нам всегда обеспечен. Надо только сделать десяток мушек и вытесать «кораблик».
Рыбными деликатесами шиверы нас не очень побаловали, а в памяти моей уложились крепко. Особенно одна.
Что такое проток, знают, конечно, все. А вот как отличить его от основного русла? Ну, если он, конечно, с самого начала узкий и мелкий, тогда, как говаривает иногда Матвей, козе и той понятно. А если все однотипно? Или даже, как это случилось с нами при выходе в просторную долину, вам предстанут три совершенно одинаковые водные образования? Может, опытные речники по каким-то известным им одним признакам и способны сориентироваться на незнакомой реке, но мы-то ведь не речники. Правда, Матвей впоследствии, рубя воздух ладонью, вещал, что грош нам цена, что с такими попутчиками… и так далее. Но в момент, когда нам предстали три примерно равные по всем своим исходным данным рукава, Матвей сам выбирать не рискнул. Он подогнал плот к берегу, подождал нас и задал редкий для него вопрос: «Ну, и как будем?» При этом он пожевал губами и выжидающе посмотрел сначала на шефа, потом на Эльку, потом на меня.