Но кардинал вовсе не собирался спорить. Он обдумывал последние слова.
— Да… Однажды мои соотечественники уже спасли Римскую империю, посадив на трон прекрасных императоров. А теперь и трона нет…
— Как это, трона нет? Ваше преосвященство, престол святого Петра… — начал гвардеец, изображая возмущение.
Борджа впился в его лицо ледяным взглядом, который пронизывал насквозь, до самой стены, как будто на ней было написано что-то очень важное. А может, он вглядывался в будущее.
— Трон будет, — прошептал Родриго. — Хочу, чтобы царствовали мои дети. Но всему свое время. Теперь меня беспокоят не столь далекие дела. Сорняки неповиновения пустили корни даже в цветущих садах Ватикана. Слишком много тайных обществ, всяческих идей и собраний, слишком много печатается книг. Вихри слов предвещают хаос, как некогда разрушение Вавилонской башни предвещало гибель народов.
Гвардеец наклонился к кардиналу и шепнул:
— Ваше преосвященство, если вы добиваетесь именно этого царства, то те, кто сейчас пытается расшатать трон Петра, работают на вас. Отчего же вы тревожитесь, вместо того чтобы им помогать?
Борджа отвернулся к стене.
— Non in commotione Dominus! Бог не там, где смута! Я не хочу, чтобы царство, которое достанется моим детям, питали слабые корни в разоренном саду! Ради чего возлагать корону Италии на голову моего малыша Хуана, если те, кому предназначено склонять головы перед этой короной, начнут их возносить, начитавшись книг и храня в памяти былые свободы? Ибо они повернулись к свету дьявольскому!
— Они? А кто это — они, ваше преосвященство? Назовите имена, и они исчезнут, как будто их и не было!
— Если бы я знал! А что говорят твои информаторы?
Гвардеец быстро взял со стола небольшую стопку листков.
— Ничего нового, ваше преосвященство. Аббревиаторы в смятении, академики шушукаются, книгопродавцы роются в рукописях. В ящик для анонимных доносов опускают в основном жалобы на воровство наших чиновников, сластолюбие женщин и на интриги крупных семейств. Художники желают рисовать обнаженную натуру и жалуются. Вот, взгляните.
Он с улыбкой протянул кардиналу один из листков.
— Похоже, Сикст Четвертый настолько поразил воображение своей паствы, что ему стали посвящать непристойные стихи и подвешивать их к статуям. Но в целом все как всегда. Кроме…
— Кроме чего? — напрягся Борджа.
— Слухов об одной женщине и ее любовниках. Об умершей женщине.
— Об умершей? А кто любовники? О ком болтают?
— Неизвестно. Называют только ее имя: Симонетта. Я поначалу подумал, что речь идет об обычном деле. Подвыпившая компания выбрала какую-нибудь девчонку царицей любви, посвящает ей скабрезные вирши, чтобы понравиться и без хлопот затащить в постель. Я проверил всех римских куртизанок, но в черте города нет ни одной с таким именем. Интересно, что слухи о прекрасной Симонетте ходят не среди завсегдатаев таверн. О ней слышали от художников, приехавших отделывать Сикстинскую капеллу.
— Расходы на отделку соперничают с оборотом любой таверны! Денег истрачено столько, сколько монетный двор чеканит за год! Ох уж эта шайка проклятых флорентинцев! И все на службе у Медичи, который тратится и развлекается с размахом разбогатевшего мужлана. Можно подумать, что во всей Италии никто, кроме них, не умеет держать в руке кисть! Чертовы мазилки! И мы не можем прогнать их взашей, потому что они защищаются святостью тех картин, что малюют! Пишут мадонн, а думают о своих продажных девках! И попробуй скажи им хоть слово: ах-ах, это ранит чувствительность приоров и епископов, которые сделали заказ. Но история рано или поздно осудит их самонадеянность! Может, они и есть возлюбленные этой шлюхи и потому могут быть опасны?
— Не знаю, — задумчиво промямлил гвардеец, закусив губу. — Думаю, речь тут идет вообще не о женщине… Ну, по крайней мере, не о женщине из плоти и крови.
— Значит, тут скрыта какая-то аллегория? Символ? И чего только не придумают эти подонки! — заорал кардинал и замахнулся рукой на невидимую толпу, снующую под окнами.
— У меня такое ощущение, что в этой компании состоит кто-то очень знатный и высокопоставленный.
— Настолько, что вхож в курию?
— Может быть. О них мало известно, кроме того, что они дают себе условные имена. Из всего, что слышал мой человек, одна вещь достойна внимания, хотя он толком и не понял, о чем шла речь. Они хотят… вызвать к жизни то, что уже умерло, но не истлело и ждет своего часа.
Кардинал в бешенстве стукнул себя кулаком по ладони.
— Колдуны! По их следу надо пустить святейшую инквизицию! Гонятся за чудом и не знают, что в Риме только у нас есть ключ от входа в потусторонний мир! Как они смеют перебегать нам дорогу? Говоришь, они не простолюдины?