— Нет, мама, всё хорошо, — с притворной безмятежностью ответила девочка и поспешила отвернуться. Она боялась вновь увидеть синяки под заплаканными глазами матери. Конечно, та не показывала ей свою слабость и старалась быть бодрой, но краснота в них от спрятанной боли горела ярче пламени в камине.
«Как мне, почти снежинке, согреть её? Как забрать её слёзы себе? Как дать радость и убрать тревогу за то, что мне с каждым днём становится хуже? Как объяснить, что я больше не боюсь улететь, и ей не нужно плакать, ведь каждую зиму мы вновь будем вместе. Как ей помочь сейчас, когда отец несколько дней не возвращается с охоты? Она чуть ли не каждый час ходит на окраину посёлка и высматривает его. Плачет перед ветром напротив леса. А его всё нет и нет. Он никогда не задерживался так долго. Тем более не оставался на ночь в лесу в снежную бурю. Тот такой огромный, что даже папа, много лет ищущий в нём зверей, собирающий ягоды, мёд, травы и рыбачащий в реке и озере, питающих зелёное море, изведал лишь его маленькую крупинку. Как мне дать силы отцу вернуться домой, чтобы мама не...» — девочка не додумала, гнетущие мысли сбили ей дыхание.
— Ох, твой чай... — мать быстро подбежала к ней и забрала почти пустую чашку. — Сейчас тёплого добавлю, — она метнулась к камину, на каменной полке которого грелся чайник и заварник.
— Ничего. Пройдёт, — кашляя, девочка попыталась успокоить мать.
— Конечно. Сейчас. Попьёшь свежего и станет легче, — мать торопливо наполнила чашку.
«Помню, мама, как ты поила меня этим чаем ещё в лет в пять. Тогда мне от него было больше сил. Он хорошо забирал усталость. Теперь только становится легче дышать. Ты, когда даёшь его мне, всегда нежно улыбаешься и гладишь по голове. Стараешься сделать вид, что всё хорошо, что всё будет непременно хорошо. Но тебе самой так невозможно тяжело. Скольких лекарей я повидала? Сотню. Больше?.. Столько раз ты верила и теряла надежду в чудо моего исцеления. Никто из них так и не понял, что у меня за болезнь и как её лечить. Ясно было лишь то, что знания лекарей, дополненные поисками отца, дали нам этот травяной чай, и он несколько помогает. И всё. Сколько мне остаётся жить? Тогда, в моём детстве, ты, мама, и папа слышали, что месяц, а может два. Но вы не сдались. Я не сдалась. Я и сейчас не сдаюсь. Просто мне пора лететь. А ты, мама...» — девочка стёрла слезу. Кашляя, взглянула в окно. Там звёзды засияли ещё ярче, и показался краешек луны.
— Мама, не думай, что я далеко. Не сдавайся. Всегда, я буду...
— Пей. Пей, доченька, — мать поднесла к губам девочки чашку и побледнела больше прежнего.
С кашлем девочка выплюнула сгусток крови. Руки матери затряслись. Чашка упала на пол. Звон осколков. Скрип двери. Тяжёлые шаги.
— Как моя дочь поживает? — голос вошедшего Зорома был мощный, полон уверенности. На его обветренных скулах пылал румянец. На покрытой наледью бороде и усах плясали искры отсветов керосиновых светильников и огня очага. Не раздеваясь, только опустив на пол из-за спины рюкзак, он присел рядом с креслом-качалкой на корточки. Мириады снежинок, обнимавших его тулуп, заплакали. — Это что ещё за грусть в глазах?.. Забудь обо всём плохом, дочь. Хватит тебе отдыхать. Теперь будешь со мной ходить, духов леса веселить себе на радость и нам с матерью на счастье! — он снял шапку и, вывернув, мягко отёр кровь с губ опешившей девочки.
Тихо всхлипнув, мать обмякла и опустилась на колени рядом с мужем.
— Ты с ума сошёл? — прошептала она потерянно. — Где ты был? — вдруг закричала и, зарыдав, ударила его по плечу кулаками.
— Тише, — он сжал её руки и встал, поднимая с колен. Крепко обнял. — Теперь беда позади. Я задержался, ища чудо. Сделай дочке чай и мне обычный, — Зором широко улыбнулся. Наклонился к девочке и поцеловал её в алеющие щёки. — Теперь-то будешь у меня проказницей! Застигла меня буря в лесу. Целый рюкзак мяса нёс, да свалился со склона и винтовку потерял, но наткнулся на пещеру. Пришлось в ней укрыться, — погладив девочку по голове, он повернулся к рюкзаку и присел. — Никогда и ни за что не угадаешь, какой подарок тебе принёс!
— Слава Создателю, сам вернулся, — тихо произнесла мать, суетливо исполняя наказ мужа.
— Волшебный камешек? — покашливая, спросила девочка. Она вспомнила одну из любимых сказок детства. Улыбнулась.
«Я счастлива. Папа и мама, вы рядом вместе. Это лучший подарок», — подумала она.
— Нет, дочь. Держи, Савне, — он раскрыл рюкзак и достал из него двух волчат.
Женщина выронила из рук две чашки. Зором рассмеялся, сажая волчат на колени девочки. Один из них сердито зарычал, а другой жалобно заскулил.
— Папа... — она оторопела, смотря в синие глаза и на белые морды.
— Создатель всемогущий, — воскликнула женщина. — Куда же ты... Это же....
— Да, это волки, — Зором неприступной скалой преградил путь женщине к дочери. — Это её волки! Лунные волки! Духи послали ей их, и они дадут Савне всё, что она пожелает! — он удержал женщину за плечи. — Они не тронут её! Никогда не обидят! Обещаю! Это её волки, я только помог найти им дорогу к дому, к ней, к их матери! Пускай будет ей, слышишь? Поверь...
Он замолчал. Женщина расслабилась и больше не показывала стремления прорваться к дочери на защиту.
Савне не кашляла. Она осторожно водила ладонью по спине одного из волчат, который жался ей к груди, тихо поскуливая. Второй, улёгшись к ней на колени, смотрел на мужчину и беззвучно скалился.
«Крохотные такие, пушистые, милые. Хорошие, а сердце точно пронзила игла. Я ведь не смогу с ними бегать, играть. Даже гладить скоро не смогу», — Савне отвернулась лицом к окну. Её губы дрогнули. Ей вновь стало трудно дышать, в горле застрял горький и солёный ком.
Отец подошёл к ней. Мать тяжело вздохнула.
— Савне, ты спасла им жизнь. Они знают это. Теперь их судьба зависит от тебя. Хорошо подумай над их именами и как будешь воспитывать, о том, чего хочешь для вас троих! Поверь, это исполнится, — с лихорадочным блеском в глазах сказал Зором.
— Волки — не чудо. Они — убийцы, без сомнений, — тяжёлым голосом сказала женщина.
— Это непростые волки, — решительно возразил Зором.
— Золотые? — съязвила ему жена. — Зачем они нам? Это опасно…
— Позволь, женщина, мне договорить, — мягким тоном, но решительно перебил её Зором. — Олет, — он аккуратно взял её за подбородок и заставил на себя посмотреть. — Это Лунные волки. Они реальны, понимаешь?.. Вспомни легенды.
— Ведуньи и колдуны не помогли, все оказались бессильны или шарлатанами. И ты решил обратиться к легендам? — лицо Олет перекосила боль. Она уже отчаялась верить. Ведь когда надежда разбивается, подобно чашке, клей её или нет, она не будет прежней. И с каждым новым ударом осколки делаются меньше, сил меньше, а вот боли больше.
— Я верю в чудо. И ты верь, — жестко приказал Зором.
— Я могу верить, но ты дочь не бережешь! — Олет резко отстранилась от него. — Вновь даришь надежду! — не в силах что-либо ещё сказать из-за сотрясающих её рыданий, она убежала из комнаты. Зором проводил её задумчивым угрюмым взглядом.
— Вера — самая сильная на свете вещь. Крепче любви, глубже надежды. Она способна вдыхать жизнь в то, что, казалось, уже умерло, — едва слышно произнёс он. Стянул с себя тулуп и поднял шапку с рюкзаком. — Савне...
Она посмотрела на него, заметила, как быстро он постарел. Ведь ещё несколько дней назад у него было гораздо меньше седины и морщин. Но она помнила его высоким красивым шатеном.
Волчонок, ластившийся к её груди, неожиданно лизнул ей нос. Она поморщилась, но не смогла не улыбнуться.
— Савне, я люблю тебя, — отец обнял её полным ласки и тревоги взглядом. — Ты, главное, верь, как верю я. Их жизнь в твоих руках, — резко развернувшись, он ушёл.
— В моих ладонях, — девочка прижала их к волчатам. — Тепло. Стук. Стук.
«Им нельзя быть снежинками», — с болью подумала она.