На следующее утро влажные поцелуи Анимы и дурачества Духа вытащили Савне к свету, заставили двигаться, дышать, думать, чувствовать, понимать, что жизнь продолжается. Разбитая и подавленная, она поела, покормила волков, помогла матери по хозяйству. Олет общалась с ней, стараясь ничем не напоминать о Мираде. К вечеру Савне вышла на прогулку на крыльцо. Волки были рядом, на удивление спокойные вдвоём сели около неё у ступеней. Держа в руках дробовик, без которого мать не оставила бы её тут одну, Савне смотрела на чистое небо, погружающееся в чернила. Её завораживала безупречная синева, разрисованная розовыми, красными и оранжевыми мазками заката. Она чувствовала, что словно тает с той. Уходит. Холод коснулся её сердца. Темнота погладила душу. Савне невольно всхлипнула, но не уронила слёз. Мысли потянули к образу Мирада. Она оттолкнула их, прогнала, отказалась вспоминать его глаза. Прошептала себе: «Сильная». Небо переродилось в море чёрного бархата и на нём вспыхнула первая звезда. А за ней у горизонта показалась луна. Её диск был круглый, сияющий. Наступало полнолуние. Серебряный свет заструился сквозь мрак. Холод отскочил от сердца Савне. Оно полыхнуло жаром. Темнота дрогнула и оставила её душу, нырнувшую в ночное солнце.
— Не снежинка. Я звезда, — одним губами сказала Савне и тронула диадему. Она вычёркивала, сжигала в памяти Мирада, но его подарок снять не могла. Почему-то ей казалось, что это будет словно вырвать Мираду сердце. — На светлую память. Прощай.
Глубоко вдохнув и выдохнув, будто вынырнув из бездонной пучины, Савне улыбнулась луне. Побыв ещё некоторое время на улице, она зашла в дом. Волки остались ещё погулять. Прибрав оружие и сняв тёплую одежду, Савне прошла в гостиную. Присела на диван к матери, занимавшейся вязкой спицами. Обняла её.
— Я дышу, мамочка. Дышу.
Олет поцеловала её и плотней прижала к себе.
Савне стало тепло и безмятежно, мирно.
Около полуночи вернулся Зором. Он сообщил, что без происшествий доставил Мирада в город. Утром Зором собирался идти в лес, чтобы добыть сердце медведя.
К Савне сон не шёл. Она лежала, смотря в потолок и слушала монотонный родной храп отца, доносившийся из другой спальни. Волки дремали подле кровати. Савне не знала о чём думать и чем себя занять. На задворках сознания мелькало чувство, что она закрыта в невидимую клетку. По коже тёк мягкий жар. Внутри крутилось неопределённое ощущение возбуждённости, её влекло побежать, искать что-то способное успокоить пустоту в мыслях.
Неожиданно Савне ударили громкий треск сокрушаемого дерева и чудовищный рёв. Волки, вскочив на лапы, заскулили и оскалились. Шерсть поднялась у них дыбом.
Быстрые тяжёлые шаги. Крик, человеческий, но такой безумный, что почти неотличим от дикого вопля перепуганного в смерть неведомого зверя. Выстрел. Шум разрушений. Гул удара в стену.
Дух и Анима подскочили к двери и зарычали, прижимая уши. За той послышались тяжёлое дыхание и грузные шаги. Волки зарычали громче.
Тишина.
Пульс молотом забил в висках Савне. Её затрясло. Она зашевелила губами, беззвучно повторяя: «Мама. Папа. Мама. Папа».
Тишина.
Фыркнув, Дух отступил от двери. Анима запрыгнула на постель и потёрлась мордой об каменное лицо Савне.
— Мама! — закричала она и бросилась к спальне родителей.
В доме царил погром. Из-за холодного лунного света, льющегося в окна сквозь закрытые на ночь решётки, и мерцающего пламени камина в глаза моментально бросились тёмные широкие кляксы и полосы крови на полу. Входная дверь, словно лист бумаги, оказалась разорвана в клочья, будто и не состояла из толстых дубовых брусов, окованных железом.
Савне на несколько мгновений остолбенела, смотря на то, что осталось от родителей. Вся спальня утонула в алом цвете. Части тел Олет и Зорома валялись раскиданными по раскуроченной в хлам комнате. Даже с потолка капали тягучие бурые слёзы смерти.
Вцепившись пальцами в волосы, Савне попятилась. В голове у неё словно раскрылась огненная пропасть. Она споткнулась о нечто холодное и твёрдое. Покачнулась. Наткнулась блуждающим взглядом на вырванный глаз и истошно закричала. Упала на колени, сходя с ума. Но упёрлась ладонями в то, обо что споткнулась. Это было ружьё. Его лёд металла обрушился на пожиравшее её пламя.
— Убить. Убить, — прошептала она и взяла оружие. Поднялась.
Стремительно схватив керосиновый фонарь и запалив его, Савне побежала на улицу, в серебристую ночь. У крыльца её встретили волки. Дух и Анима преградили ей путь. Они не пускали, глухо порыкивали и жалобно скулили.
— Нет! Уйди! — Савне толкнула Духа ногой и побежала к лесу. Мороз обнял её. Полная луна похитила оттепель и засияла бесчувственным холодом. Серебрила покрывшийся ледяной коркой снежный наст.
Ветер дышал за Савне. Она искала смерть, чтобы подарить себе жизнь. Стремилась в самую чащу, к сердцу чудовища, к середине тьмы, забравшей её счастье. Она несла туда огонь. Себя. Свет, испепеляющий свет взрывающейся звезды.
Мороз быстро украл большую часть её сил. Красота сделанной своими руками ночной рубашки, надетой на ней, не грела стынущее тело. Савне выдохлась и, отчаянно хватая ртом обжигающий воздух, упала. Принимая её, снег нежно прохрустел. Фонарь выпал из немеющей руки. Взгляд ухватился за алые ягоды на кустарнике, покачивающегося подле головы. Красная ленточка от пояса платья зацепилась за веточку и затрепетала словно в такт её затихающему сердцу.
— Умри... — едва прошептала она и из последних сил сжала пальцы. Грянул выстрел. На миг, разрезав жаром далёкий мрак чащи. Оружие выпало из каменеющей руки.
«Кругом снег. И тьма, разбавленная звёздами. Луны не видно. Она скрылась за макушками сосен. Таких высоких и прямых. Сбежала от меня. Холод лижет кожу. Пытает. Хочу пошевелить руками, но не могу. Онемели. Смерть уже пенится в венах. Они словно покрыты льдом. Трескаются. Больно… Пальцы, где пальцы? Не могу подняться. Мама… Нет, прошу... Чай. Мне нужен чай, папа. Я тут рядом, лежу на твёрдом снегу и лишь чувствую, как слёзы обжигают виски. Перед глазами нить бисера. Алого. Рябина… Мама, забери меня. Папа...» — сознание покидало Савне. Она уже не чувствовала боли. Резавший тело холод сменило убаюкивающее тепло. Чувство невесомости стало окутывать её.
Вот-вот Савне уже должна была полететь, звездой или снежинкой, её больше не волновало. Как вдруг нечто массивное и лохматое, высокое и стоявшее на двух лапах, словно человек, схватило её. Оно подняло Савне и впилось клыками ей в плечо. Сверкнуло синими глазами и облизнуло длинную зубастую морду.
Зверь источал жар, словно костёр. От него пахло как-то по-особенному. Савне не успела понять, как именно. Её пронзила сильная боль. От прокушенного плеча та хлынула лавиной и парализовала разум. Затопила сознание криком.
Зверя затрясло. Послышался хруст костей.
— Твой отец, — неожиданно с примесью рыка заговорил он, крепко прижимая её к себе. — Он забрал моих детей. Но я не покарал его. Сразу не наказал. Моя супруга сжалилась над тобой и позволила растить наших детей, быть им другом, делиться человеческим теплом любви. Она чуяла в тебе большое добро. Только твоему отцу оказалось мало счастья от твоего спасения, и он охотился дальше. Со временем он уже стал брать, не отдавая. Нарушать закон...
Зверь изогнулся, словно охнул от боли. Его морда начала втягиваться, шерсть делаться короче, а на лбу показалась изящная диадема, так хорошо знакомая Савне.
— Недавно он подстрелил мою жену и ранил меня, — со злобой продолжил зверь. — Она умерла, и я пришёл, покарал его по чести за жадность. Ты же… — он задумался. — Если бы твой отец передумал идти за беззащитным сердцем, я бы не вернулся.
Морда зверя менялась, обретая черты человеческого лица. Савне не хотела верить, признать, что сейчас увидит Мирада, но это был он. Его синие глаза утратили хищный холод и наполнились теплом, чувствами, в них появилась влага.
— Ты не должна гибнуть. Тебя не дам в обиду, — в его голосе пропало звериное рычание. В нём начали властвовать хриплость и страдание. — Ты шагнула ко мне. Заплатила по закону жизни. Ты взяла — и ты отдала. Я взял — и я отдам. Через сотню лет ты научишься менять облик на волчий, а наши дети уже смогут превращаться в людей.
Мирад, полностью воплотившись в человека, мягко поцеловал Савне в затрепетавшие губы. Дух и Анима вышли из-за его спины и, приветливо махая хвостами, тявкнули.
«Живи...» — попросила себя Савне, тая в жаре Мирада, унимающим сковывающую её жестокую боль.
Порыв ветра опрокинул шатко стоявшую на сугробе керосиновую лампу, и свет погас.