— Я же говорила, он просто клиент кафе. Я даже не знала, как его зовут.
— Но Мироненко высказался прямо. Ты его добыча. Выходит, мужик за свои слова не отвечает.
Это не со мной. Это просто не может происходить со мной.
Собственность.
Добыча.
Пугающие люди. Туманные, но нерадостные перспективы. Похищение, огнестрелы.
Это кошмар. Я уснула за просмотром боевика, и теперь мне снится этот ужас.
Дрожа, я стою спиной к Сафарову, у меня чёткое ощущение, что приставленного к затылку пистолета.
Слышу, как Амир выходит из ванной, и, развернувшись, дотягиваюсь до полотенца. Вытираюсь так быстро, словно от этого зависит моя жизнь.
Среди сброшенного мною на пол, чёрного, как вороньё оперенье, барахла разыскиваю трусики. Они, конечно, отвратительно-проститутские, но совсем без белья я не готова ходить в этом доме, хотя они вряд ли способны остановить кого-то вроде Сафарова и его подручных.
Банный халат становится моей шкуркой. Мне не запрещали, значит, можно. Он волочится за мной по полу, и рукава приходится закатать почти вполовину, но это лучше, чем то, что на мне было.
В спальне Амира нет, и я отправляюсь на кухню, по дороге заплетая в косу мокрые волосы.
— Ты тут не в гостях. — Стальная хватка сжимается на моём предплечье, когда я прохожу мимо телохранителя. — Не забывайся.
Вырываю руку и пулей залетаю на кухню, где Сафаров стоит над аптечкой.
— М-можно воды? — Сердце ещё колотится.
Амир молча кивает, я приставным шагом обхожу его и набираю в стакан воды из фильтра. Взгляд выхватывает телефон Сафарова, лежащий рядом. Амир ко мне спиной. Может, я успею…
— Даже не думай, — словно читая мысли, предупреждает он, как я вспоминаю, можно ли набрать «112» на заблокированном экране. Сафаров ведь даже не обернулся? Я так предсказуема?
Молчу. Говорить, что я даже и не мечтаю отсюда выбраться, глупо. Хочу и буду пытаться. Пока есть шанс.
До сих пор Сафаров не сделал мне ничего непоправимого. Судя по всему, не принял пока решения о моей участи. Задобрить его невозможно, но и злить сильнее я точно не стану. Буду тянуть время.
Ранение — такая вещь… Ему, возможно, совсем скоро будет не до меня.
Так. Ладно. Что там у нас?
— Ты когда-нибудь уже такое делала? — взгляд-автоген полосует меня, когда я дрожащими руками начинаю перебирать присланное Яром.
— Нет. — Мотаю головой. — Но я знаю, что делать. — И сглатываю. — Будет больно.
Главное, чтоб руки не подвели.
И опять, словно Сафаров пасётся у меня в голове, спрашивает:
— Налить тебе?
Не уверена, что это хорошая идея, но меня реально трясёт. Да, хирурга из меня тоже бы не вышло. Нервы-канаты — это не про меня.
И я всё ещё боюсь, что мне что-то подсыплют. Сейчас это, конечно, Амиру невыгодно, но я боюсь абсолютно всего и не могу с собой совладать. Поэтому под его удивлённым взглядом я забираю его стакан, на дне которого ещё плещется немного виски, и залпом выпиваю. Обжигающий ком прокатывается по горлу и падает в пустой желудок. Меня на секунду ведёт с непривычки.
— А пациенту пока больше не стоит, — выдыхаю я, пытаясь сморгнуть выступившие слёзы.
Я говорю о Сафарове в третьем лице, потому что не знаю, как к нему обращаться. На «вы» язык не поворачивается, а «ты» — это сокращение дистанции, и может не понравиться Амиру, да и самой мне хочется скорее её увеличить.
Обрабатываю руки хлоргексидином, натягиваю перчатки, стараясь отстраниться от обстоятельств. Разрываю упаковку шприцев.
— Надеюсь, ты понимаешь, что любая попытка навредить мне, кончится для тебя плохо, — Сафаров внимательно следит за каждым моим жестом.
Да уж. Будь у меня кишка потолще, тут достаточно хирургических инструментов и игл, чтобы навредить. Но в случае чего я останусь в руках Сани.
Всаживаю один за другим уколы: обезбол, против столбняка, против гангрены, антибиотики… Хороший комплект. Я бы не стала доверять человеку, у которого он под рукой. Этот Яр наверняка опасный тип.
— Я поставила антибиотики широкого спектра. Алкоголь под запретом, — едва слышно шелестю я, морально готовясь к физическому вмешательству в рану.
Сафаров, однако, меня слышит и кивает. Больше я на его лицо не смотрю. Сняв то, что он налепил сам, сглатываю. Господи, помоги!
Где-то час уходит на то, чтобы расширить рану и полностью вычистить. Иссечение краёв даётся мне хуже всего, но, с другой стороны, мой дилетантский подход лучше, чем ничего. К моменту, когда я организую дренаж из примитивного марлевого тампона и завершаю повязку, с меня сходит семь потом.