Когда картошка уже шкворчит на сковороде, становится немного легче дышать — Амиру звонят, и он отвлекается на беседу.
Не знаю, кто на том конце, но разговор вертится вокруг полученного досье на Мустафу и Павла Андреевича. Точнее, Сафаров уточняет, кто ещё мог быть заинтересован в том, чтобы Джафар вышел из игры.
Он считает, что моего отца подставили? Или использовали?
Мысли против воли возвращаются в то страшное время.
Стоит мне выключить конфорку, как Амир задаёт мне неожиданный вопрос.
Глава 17. Новый план
— Почему ты не общаешься с отцом?
Я мгновенно ощетиниваюсь. С какой стати я должна объясняться? Мне перед Сафаровым душу выворачивать? Не много ли он хочет? Этому человеку я точно не буду рассказывать, каким болезненным для меня было разочарование в отце, которого я когда-то боготворила.
— Какое это имеет значение? — ответ мой звучит грубо, хотя я и не хочу нарываться, но Амир задевает меня за живое.
У него вообще талант, не ударив ни разу, заставить меня чувствовать себя жалкой и беспомощной.
— Правила не изменились, Анна. Я спрашиваю, ты отвечаешь, — с нажимом произносит Сафаров, вновь разжигая во мне ярость. Недостаточно унизить тем, что заставил тело предать. Ему нужно потоптаться в глубоко личном.
Видимо, Амир наступает на самое больное, потому что у меня вырывается раньше, чем я успеваю себя тормознуть:
— Ну ты тоже со своим отцом не общался.
И застываю, сжавшись, осознав, что это уже не просто дерзость. Я заступаю за красные линии, и чем это обернётся неизвестно.
— Я про своего отца всё знаю. А про твоего нет, — ровно отвечает он.
Меня пронесло? Или нет?
Сафаров после недолгой паузы всё-таки снисходит до пояснений:
— Ты считаешь своего отца убийцей?
Какая ему разница, собственно? И что Амир хочет от меня услышать? Скажу, что да, и он поглумится, что даже родная дочь не верит Платонову. Скажу нет, и Сафаров усмехнётся, что близкие одинаковы и готовы закрывать глаза на кошмарные поступки тех, кого любят.
Амир своими вопросами выбивает меня из колеи, заставляет думать о том, о чём я запретила себе думать уже давно. Меня колбасит так, как не трясло даже во время похищения.
Сафаров словно специально провоцирует, проворачивая словесный нож в старых ранах, которые, как я думала, уже затянулись.
Но ошибалась.
— А ты? — руки дрожат так, что я обхватываю ими себя. — Ты считаешь своего отца убийцей?
Прямо сейчас в моей душе происходит буря.
Отец для меня слишком неоднозначная фигура. И я до последнего его оправдывала, и всё же я не считаю его плохим человеком. Оступившимся, запутавшимся, давшим слабину, но не плохим. Просто он потерял свой стержень.
И сравнивать его с таким, как Джафар?
Да у меня всё внутри переворачивается от этого.
Уж, наверное, Амир считает своего отца эталоном, непогрешимым, который, как это у них там заведено? Испачкал руки, чтобы навести порядок?
Тем неожиданней становится ответ Сафарова:
— Да, но он никогда и не притворялся тем, кем не является, — и тон у него странный.
Настолько, что мне хочется посмотреть в эти пустые глаза, чтобы успеть уловить эмоцию. Мне кажется, что если я её разгадаю, то получу ключ ко всему.
Резко оборачиваюсь, но уже поздно. Амир отвернулся и смотрит в окно.
Это очень похоже на умелую манипуляцию, потому что меня тут же тянет в ответ на откровенность дать немного искренности.
— Мне было неважно, убийца он или нет, — отвечаю я. — Я не могу его простить за другое — за то, во что он превратил мою жизнь и жизнь мамы. Даже сейчас, я в этой ситуации только из-за него. Когда ты кого-то любишь, ты же не подвергнешь его такому, правда? Значит, он любил нас недостаточно сильно. И растоптал наши любовь и уважение.
Тишина.
Сафаров никак не комментирует приступ моей откровенности.
Не насмехается.
И я не выдерживаю эту мхатовскую паузу:
— Готово. И я, скорее всего, пересолила, — выдавливаю я и ухожу из кухни.
Не хочу его видеть. Сейчас ещё больше, чем прежде.
Я снова и снова переживаю своё моральное падение. Ведь я плохая дочь. Во мне не хватило терпения и всепрощения. Не захотела идти на дно, оставаться в этой клоаке, в постоянном ожидании, а вдруг опять сорвётся. Напьётся, проиграется, собьёт кого-то.
Я отсиживаюсь в спальне, гипнотизируя пиджак.
Чтобы не думать о том, насколько я плохая, занимаю мысли эфемерными планами побега. И чем дольше я думаю, тем сильнее моя решимость.
Я же художник. Я всегда внимательна к деталям.