Я буквально чувствую, что он готов в любой момент перехватить мою руку.
Стараюсь скрыть нервозность, хотя в моей ситуации это нормально, разве нет?
И всё же, я почти не дышу.
Сделав уколы, я работаю намного тщательнее, чем в прошлый раз, просто чтобы не дать Амиру встать с кровати, прежде чем на него подействуют лекарства. Ему уже сейчас должно быть не больно. Складка между бровей разгладилась. Взгляд слегка осоловелый.
Как он держится-то?
Я бы уже спала без задних ног.
Впрочем, я и с антибиотиков отключаюсь на раз. Индивидуальная особенность.
А Сафаров борется.
И я не учла того, что, перестав чувствовать боль, он захочет других ощущений.
Я ещё заканчиваю перевязку, а атмосфера в спальне меняется.
Мужская ладонь ложится мне на талию, большой палец поглаживает живот сквозь плотный шёлк.
Кинестетик прокля́тый!
Видно, что Амир наслаждается этими прикосновениями, и ему плевать, что у меня будто удавка на шее затягивается.
Закрепляю конец повязки и, собрав мусор, сматываюсь в ванную.
Мою руки в раковине, глядя в зеркало пустыми глазами, тяну время, но, когда возвращаюсь, Сафаров ещё не спит. Он манит меня к себе рукой.
С колотящимся сердцем замираю в двух шагах от него, но Амира не устраивает эта дистанция. Одно движение, и вот я уже стою между широко расставленных ног.
Он развязывает завязки на платье. Медленно. Я уже поняла, что ему нравится меня «разворачивать». Горячее дыхание сквозь ткань впитывается в мою кожу, заставляя сердце учащённо биться. Стискиваю зубы, чтобы себя контролировать. Нельзя сейчас заставить его насторожиться. Пусть думает, что я смирилась.
Но когда грубоватая ладонь забирается под распахнутую полу, не выдержав, отворачиваюсь.
— Смотри на меня, — приказывает Сафаров.
Приходится подчиниться.
Зрачок в светлых глазах расширяется, когда Амир сжимает мою грудь поверх кружева бюстгальтера. Его пальцы скользят вниз по рёбрам, по животу, который я неосознанно втягиваю, добираются да верхней резинки трусиков.
Пожалуйста, нет!
Не надо!
Не делай так снова!
Мой взгляд кричит об этом. Сафаров не может не видеть этой мольбы в моих глазах, но ему плевать. Он делает то, что хочет.
Его пальцы, грубые и уверенные в своём праве, проводят по бедру, покрывающемуся мурашками, и ныряют под мягкую эластичную ткань и накрывают бархатистые половые губы.
Зажмуриваюсь от нестерпимого стыда за то, что мне приходится позволять ему это.
— Открой глаза, — безжалостно требует Сафаров.
Он надавливает и находит ту самую чувствительную точку, которую уже изучил.
Мозг регистрирует, что прикосновения мне неприятны, но тело — предатель. Оно помнит тот позорный путь, который проложила рука Амира, доведя меня до оргазма. Помнит наслаждение, пробивающееся сквозь унижение.
А Сафаров терпелив. Он настойчиво ласкает увлажняющуюся плоть, ищет подход и находит.
Кусаю губы, чтобы не выдать, что Сафаров добивается своего.
Давлюсь собственным дыханием, но смазка выдаёт меня с головой.
Под внимательным взглядом мне всё сложнее сдерживаться.
Я уже задыхаюсь. Каждый нерв натянут, как струна.
А Амир не спешит. Издевается над моей волей. Он методично подводит меня к пику, наслаждаясь тем, как меня ломает. Его взгляд не упускает ничего: ни проступающего на щеках румянца, ни напрягшихся сосков, ни подрагивающего живота.
Ненавижу его.
И себя ненавижу.
Так не должно быть!
Но колени уже подгибаются, я не сразу замечаю, что уже держусь за плечи Сафарова, и только повязка, попавшаяся мне под ладонь, открывает мне глаза на глубину моего падения.
Амиру не нравится, что я хочу отстраниться, и он роняет меня рядом с собой на кровать.
Его рука неумолима.
— Вот видишь, твоё тело знает, кому принадлежит, — беспощадно припечатывает Сафаров, разглядывая задыхающуюся меня.
Моя женская суть сдалась и следует за пальцами-проводниками. Я мечусь на подушке, коса рассыпается, и Амир ложится щекой на длинные пряди, продолжая свою пытку.
И волна позорного удовольствия накатывает, смывая остатки гордости. Я издаю сдавленный стон, ненавидя себя за этот звук, это признание моего поражения. Горячие и невыносимо сладкие спазмы, выжимают из моих глаз слезы стыда.
Но во взгляде Сафарова нет торжества, нет циничного удовлетворения.
Амир смотрит на меня как на сложную задачу, которую можно решить разными способами, и он собирается пробовать ещё и ещё.
Сафаров не даёт мне сжаться в комок. Он продолжает водить рукой по покрытому испариной телу. Это не ласка. Это собственнические порывы.