Секунда, и я с размаху шлёпаюсь пятой точкой на землю. Ногу, подвернувшуюся под меня, простреливает резкая обжигающая боль в щиколотке, но тут же отступает, оставляя после себя ноющее ощущение.
Да когда же этому будет конец?
Я больше не могу сдерживаться.
Из груди вырывается почти вой, переходящий в надрывные рыдания.
Подошедший ко мне Амир, протягивает руку, но я отталкиваю её.
— Убери лапы! — сквозь всхлипы, выкрикиваю я. — Убери! И сам убирайся! Ненавижу тебя! Всё это ненавижу! Всё из-за тебя!
Игнорируя мою истерику, Сафаров опускается передо мной на корточки, видимо, чтобы подставить плечо, но я луплю его, куда придётся, в том числе и по ране, но он всё равно сильнее. Амиру удаётся привести меня в вертикальное положение, но я не могу наступить на ногу. Больно. И я реву ещё громче.
Я устала! У меня больше нет сил бороться!
За что мне это?
Что я такого сделала?
Чем я заслужила всё, что со мной произошло за последние два дня?
Сафаров встряхивает меня:
— Прекрати! — но это только усугубляет истерику. — Надо зайти внутрь. Хочешь ещё на кого-нибудь наткнуться?
Но уже всё равно, и, поскольку добровольно идти я отказываюсь, а прыгать на одной ноге можно только так, Амир взваливает дрыгающуюся меня на плечо.
Меня не останавливает даже риск упасть.
Затащив в предбанник и усадив на грубую деревянную лавку, Сафаров достаёт с притолоки спички и блюдце с огарками. Зажигает пеньки свечей и заходит в парильню. А я не могу успокоиться. Для меня всё это слишком. Мне даже дышать сложно, я открытым ртом набираю воздух, пропитанный запахами дерева, веников и пыли, и мой плач переходит в икоту, сотрясающую тело. Щиколотка пульсирует, и любая попытка поставить ногу на ступню, кончается новым приступом боли и новым витком истерики.
Я так погружаюсь в свои переживания, что не замечаю, как возвращается Амир.
Вода выплеснутая мне в лицо из ковшика, вышибает из меня дух, не хуже пощёчины. Её затхлый запах забивает нос, снова приводя меня в ярость:
— Сволочь!
Сафаров явно не чувствует вины за гадкий поступок:
— Думаешь, сейчас самое время поплакать?
Куда ему понять?
Отворачиваюсь от него, вытирая лицо рукавом грязного пиджака.
Амир снова достаёт телефон и выходит за порог.
Я слышу его голос, похоже, ему удалось дозвониться до кого-то.
— Дим, мы застряли на дольнем кордоне. Нет. Нет, не смогу. Она не может идти, а я далеко не унесу в таком состоянии. Нужно. И побыстрее. Лёшке скажи, чтобы взял квадрик, тот, с фонарями. Воды если только. И разбудите деревенского фельдшера, пусть в доме ждёт. Ничего, ему хорошо заплатят.
Я в отупении слушаю эти распоряжения.
Опять я возвращаюсь туда, откуда всё началось.
Неужели я никогда не смогу вырваться? И как долго будет длиться это самое никогда? Того, что я сегодня насмотрелась… достаточно, чтобы подписать мне приговор.
Скрип деревянных половиц предбанника возвещает о возвращении Сафарова.
Меня начинает потряхивать уже от холода. Особенно мёрзнет там, где вода пропитала одежду.
Амир снимает куртку и набрасывает мне на плечи.
Она нагрета его телом, и ненадолго мне становится теплее.
Сафаров ощупывает повреждённую щиколотку, причиняя новую боль, но мне и без него ясно, что там. Растяжение. Лишь бы не разрыв. Уже начинается отёк.
Я позволяю снять с себя босоножку, это единственное, что мы можем сейчас сделать. Повязку наложить не из чего. А возвращаться до автомобильной аптечки далеко.
— Нас заберут через полтора часа, — снисходит Амир до объяснений.
Голос у него усталый, но мне его не жалко.
Даже несмотря на то, что я вижу, как его светлая футболка начинает пропитываться кровью в том месте, где у него повязка.
Вряд ли из моих ударов, скорее, потому, что он волок меня на себе.
Но его об этом никто не просил.
— Ты не успокоишься, да? Пока меня не убьют? Не сам, там твои враги, или дикие звери, или ещё кто-то, да? — цежу я. — Ах, ну да. Я даже не баба и вообще не человек, видимо. Когда ты пообещал мне ад, ты не соврал.
— Я не это имел в виду.
— А мне и того хватает! Какое моральное право есть у тебя, чтобы распоряжаться моей жизнью? — мне уже плевать, что я, возможно, говорю лишнее. После того, что я несла в машине, после всех этих событий, после попытки убийства на моих глазах, я просто больше не могу молчать. — Тебе доставляет удовольствие мучить тех, кто не может дать отпор?
— Ты обо мне ничего не знаешь, — ледяным тоном останавливает поток моей желчи Сафаров.
— Может, мне тебе ещё посочувствовать? Какая неприятность! Жертва не хочет быть жертвой.