— На твоём месте я бы помолчал, — предупреждает Амир.
Ещё и помолчать? А что? Что-то изменится, если я заткнусь?
— Но ты не на моём месте, и никогда на нём не был!
— Ошибаешься, — Сафаров опускается на лавку рядом со мной и устало приваливается к бревенчатой стене.
— И что? Это даёт тебе право меня казнить? Надо мной издеваться? Потому что мой отец оступился?
— Твой отец, скорее всего, ни в чём не виноват, — закрывает глаза Амир.
У меня даже дыхание перехватывает.
То есть Сафаров только что признался, что мне за что мстить, и всё равно продолжает?
— Ты чудовище! Такой же, как твой отец!
Глаза Амира распахиваются, и взгляд устремляется ко мне. В нём горит холодная ярость:
— А ну, повтори!
Разом заткнувшись, я вздрагиваю и замолкаю. Больше от недоумения, чем от испуга. Мне казалось, что Сафаров гордится отцом и братом. Иначе зачем это всё?
Но выражение лица Амира говорит о том, что я только что нанесла ему оскорбление.
Глава 23. Возвращение в исходную точку
Эмоции, которые я вызвала у Амира, меня пугают, но не настолько, чтобы отказаться от своих слов.
Не сейчас.
Не в этом месте.
Не в этом состоянии.
— И в чём я не права? — упрямо смотрю в потемневшее от гнева лицо. — Яблочко от яблоньки…
— Если бы я был, как ты говоришь, истинным сыном Джафара, тебе бы не только не удалось сбежать, ты вряд ли до сих пор была жива. А если бы и была, то сильно бы об этом сожалела, — рубит Сафаров.
— Печалишься, что решил растянут мои мучения? — цежу я.
— Ещё нет, но ты упорно к этому ведёшь. Если бы я хотел тебе навредить, то так бы и сделал, — эта фраза звучит, как сигнал к окончанию беседы, но меня не устраивает.
Я злюсь ещё сильнее. Осторожность полностью отказывает мне, как перегорает лампочка от излишне поданного напряжения.
Кажется, если я сейчас замолчу, то на меня навалятся жуткие воспоминания о том, как удавка ложится на шею, или о том, как хрипит стоя́щий на коленях Сергей в руках Артёма.
Я не предназначена для такой жизни.
Я не Сафаров. Я не похожа на всех этих людей. Мне ни к чёрту не нужен такой адреналин. Что должно быть у человека в голове, чтобы сказать, что если бы он хотел мне навредить, то так бы и сделал? В ситуации, когда меня похитили, унизили, напугали, чуть не убили? Это, по его мнению, лакшери обращение? Или что? Особенное гостеприимство? Я даже не знаю, что со мной будет!
— Ясно. То есть сейчас ты делаешь мне благо? Какой извращённый подход!
Кулаки сжимаются, и короткие ногти впиваются в ладони.
— Девочка, что ты вообще понимаешь?
— Ну, конечно! Это просто я глупая, не догоняю всей прелести похищения и угроз…
— Мне тебе посочувствовать? — льда в голосе Сафарова прибавляется. Такое ощущение, что в отличие от меня, которая кипит, он от злости становится только холоднее. — Не я тебя похищал, ты бы предпочла остаться один на один с людьми из клана? Сейчас между ними и тобой стою только я.
— И в чём разница? Джафар, его люди, ты? Одного сорта бандиты…
— Ты зарываешься, Анна. Что-то ты осмелела. Не находишь, что пленникам не позволяют так дерзить? Пока я только и делаю, что вытаскиваю тебя из задницы.
— В которую я попала по твоей вине?
— Начнём с того, что всё, что с тобой происходит — вина твоего отца.
Меня буквально разрывает от гнева?
— Ты же сам признаёшь, что моего отца подставили… — мой голос снова набирает децибелы.
— Его никто не заставлял спиваться и терять человеческое лицо. Трезвый человек помнил бы, сбил он кого-то или нет, — обрубает Сафаров. В его тоне отчётливо чувствуются нотки презрения.
На это мне нечего ответить.
Именно этого я так и не смогла простить отцу.
Его запои, мамины нервы, то, каким он приходил домой после недельного загула, и растерянного лица, когда ему сообщили, что он убийца. И то, что все улики были косвенными, ничего не меняло.
Все решили, что то, что не удалось доказать, что именно он был за рулём, — это результат связей в силовых в структурах. В глазах всех он так и остался преступником, ушедшим от правосудия.
Да, были люди, которые считали, что папа чуть ли не герой, что с бандитами так и надо, но так думали единицы…
А в реальной жизни это был человек, топтавшийся возле дна, разрушивший свою семью, загнавший нас всех в долги и обеспечивший проблемы жене и дочери.
Да, сейчас Алексей Платонов взял себя в руки, больше не пьёт, но уважения к нему у меня не осталось.
— И это повод надо мной издеваться? — устало спросила я, растеряв весь запал.