— Ничего, ничего… — она берёт себя в руки. — Я... ты только никуда сама не лезь, хорошо? Не высовывайся…
Мама повторяет эту фразу раз за разом, пока она не начинает казаться мне наполненной какого-то смысла.
— И у тебя температура, — прохладная ладонь ложится мне на лоб. — Ты сегодня ложись пораньше и спи… Тебе же дают спать?
— Всё хорошо, спать, есть… — я напряжённо вглядываюсь в мамино лицо, пытаясь понять, что она хочет до меня донести.
— Тебе нужен покой, — настойчиво бубнит мама, ввергая меня в ступор. Она никогда надо мной так не тряслась. Это не первое моё растяжение.
— Мам, ни о какой активности речи не идёт. У меня нога распухла…
Чем дальше, тем сильнее наш разговор напоминает сюр.
— Вот и хорошо, не высовывайся, сиди и жди… когда наступит улучшение. Это я тебе как врач рекомендую …
Я дёргаюсь. Мама ненавидит эту фразу после одного случая.
— И когда же наступит улучшение?
Мне страшно поверить в то, что говорит мама. А ещё страшнее от того, что я не понимаю, как она может провернуть то, что обещает.
— Очень скоро, ты, главное, сегодня себя побереги…
Глава 30. Необдуманные поступки
Несмотря на завуалированное обещание, я расклеиваюсь, вмиг превратившись из собранной девушки в маленькую мамину дочку. Я сижу, вцепившись в её руки, и борюсь с вновь подступающими слезами. Поговорить откровенно мы не можем, дверь в соседнюю комнату, где находится Амир, открыта. Уверена, что ему всё слышно, иначе бы нас не оставили наедине. Камеры здесь тоже наверняка есть, раз уж они стоят даже в спальне.
Сафаров даёт нам не тридцать минут, а почти час.
И когда её уводят, я слышу:
— И не забывайте, натворите глупостей — пострадает она.
Я тут же закипаю. Мерзавец! Он ей угрожает! Шантажирует мной! Зачем он тогда вообще её привёз?
Коктейль из гремучих эмоций выплёскивается на вернувшегося Амира:
— Может, хватит? Моя мать уж точно никак не виновата в смерти Бекхана! Тебе надо всех запугать? По-другому не получается?
— Ты делаешь поспешные выводы, но что-то в них есть, запуганная ты моя, — Сафаров подходит ко мне и распахивает мой халат.
— Ты псих? Сейчас собираешься опять меня…
Я не договариваю, потому что становится очевидным, что это не сексуальные действия, а обыск. Амир проверяет не передала ли мать что-то.
Но я всё равно не могу уняться. Оказалось, что встреча с мамой стала для меня стрессом, а внешнее спокойствие Сафарова — катализатором.
— Что? Неужели по камерам не подсматривали за нами? Ты или твоя охрана? Дмитрий? — и тут меня настигает понимание, что я лишилась невинности в комнате, где есть скрытое наблюдение. Адреналин и стыд ударяют мне в голову при мысли о том, что у этого события были свидетели. — Кстати, как всем понравилось утреннее представление в спальне? Сколько человек его посмотрели?
— Если ты о сексе, то видеоканал из спальни идёт только на мой телефон. Я с удовольствием буду пересматривать запись, там ты напоминаешь живого человека, — он отходит, прежде чем я бросаюсь на него с кулаками.
Мне невыносима сама мысль о том, что я активно принимала участие.
— Амир, нам пора… — в комнату заглядывает Дмитрий.
— Иду, — отзывается Сафаров и уже мне: — У тебя есть время подумать, пока меня нет.
— О чём думать? О тебе, как о благодетеле?
— Именно. И Анна… не сто́ит совершать необдуманных поступков.
Он так пристально смотрит мне в глаза, что я начинаю нервничать.
— О чём ты… — я сжимаю пальцами полы халата, чтобы не было видно, как они дрожат.
— Я не идиот, как бы тебе ни хотелось обратного. Последствия будут печальными. Это ясно?
Молчу, лихорадочно соображая, мог ли Амир понять что-то из наших с мамой странных переговоров.
Не дождавшись от меня ответа, он уходит, оставляя после себя тягостное чувство.
— Обедать будете? — настороженно спрашивает нарисовавшаяся на пороге домработница. — Амир Шамшидинович приедет только поздно вечером, его ждать не стоит…
Ждать Сафарова? Да у меня при нём кусок в горло не лезет.
Однако надо же. Тогда, когда меня заперли в комнате, она обращалась ко мне на «ты», а теперь «вы». Смешно.
Стоп.
Он вернётся только вечером, мама сказала, всё произойдёт сегодня. Она знала, что Амиру нужно будет уехать?
— Да, я поем, — говорю женщине, которая кладёт рядом со мной стопку знакомой одежды. Это, наверное, то, что мама привезла. Точно. Мои джинсы, лонгслив… — Это всё? Больше ничего не было?