Лёгкая волна раздражения поднимается, когда я вижу, как он поводит больным плечом. Ну вот и к чему все эти мужицкие замашки? Решил проблемы? Молодец. Иди ляг в больничку или отлежись дома.
Нет. Притащился, тягал на руках, тыкал в меня членом, потом спал на неудобном диване, который ему мал.
Кому и что он доказал? Что может заниматься сексом на последнем издыхании?
При мысли о вчерашнем родео я едва не теряю хладнокровный вид.
Слишком это было… даже не знаю… близко к красным линиям? Горячо? На грани?
Слава богу, к тому моменту, как Сафаров поднимает на меня глаза, я успеваю взять под контроль мимику.
Правда, опять его теряю при первых же словах Амира:
— Ань, надо поговорить, — и тон у него, можно сказать, миролюбивый со скидкой на то, что это Сафаров.
Раньше надо было говорить.
— А смысл? — я пожимаю плечами. — Ты, случайно, в политику не собираешься? Уж слишком хорошо у тебя получается объяснять всё так, что ничего не понятно, зато по итогу применяются какие-то меры, нужные тебе.
Сверлит меня взглядом.
Осознав, что я не собираюсь ему помогать в очередной раз выставить меня виноватой в том, что он меня возьмёт, Амир тяжело вздыхает и, залпом допив свой эспрессо, начинает говорить.
— Вчера мы взяли Саню, — начинает Сафаров.
Возможно, именно из-за эмоционального отупения я сразу понимаю, что это означает. Да, когда тебя не колбасит от страха, не шарашит адреналин от погони, думается значительно проще, и картина видится яснее.
— Ну ты и… — чтобы не сказать, что я действительно о нём думаю, закидываю в рот кусочек сыра. И дело не в том, что я жалею его эго, а в том, что тогда всё скатится в очередную перепалку.
Но сам факт.
Они взяли Саню, потому что он охотился на меня. И меня ради этого и отпустили.
— Я предлагал тебе оставаться в доме и не чудить, — дёрнув щекой, отвечает Амир.
— Ну, да, — киваю я. — И сделал всё, чтобы я поступила наоборот.
— Это был план Димы, я до последнего верил, что тебе хватит мозгов не убегать. У меня был другой сценарий.
— Да. Тот, где я остаюсь, а ты продолжаешь надо мной издеваться? — всё, перегорели лампочки, я больше не готова засовывать язык в задницу. Я пережила тяжёлые дни, которые обязательно мне ещё аукнутся, и теперь, когда я понимаю, что мне больше ничего не угрожает, я не собираюсь делать вид, что всё было просто отлично.
— Я ещё не вычистил всех крыс. Ты хотела, чтобы я обложил тебя пуховыми подушками? Даже чудесная женщина, которую вы оставили связанной, и та зависела от Павла Андреевича и выполняла его приказы.
— Понятно. Девственности ты меня лишал тоже, только чтобы никто не догадался, что ты не зверь. Я правильно понимаю.
— Аня!
— Да, я слушаю, слушаю, — делаю глоток уже остывшего кофе.
— Не надо перекручивать. Я сделал всё, чтобы ты не чувствовала себя заложницей.
— Это ты перекручиваешь. Если бы ты мне нормально всё объяснил, может, я и не сбежала бы, а потерпела ещё одну ночь рядом.
При слове «потерпела» с глухим треском лопается чашка, которую всё ещё держит в руках Амир.
И в эту секунду я вдруг чувствую, что опустошения больше нет. Есть желание поддеть Сафарова посильнее, только пока не могу нащупать, что именно его так выводит себя, что белеют ноздри и сжимаются губы.
— Итак, — ядовито продолжаю я. — Вы взяли Саню. И что? Этого того стоило?
— Саня говорит и очень бойко, — всё ещё пытаясь проделать во мне дыру взглядом, продолжает Амир. — И его версия несколько отличается от того, что говорит Павел Андреевич.
— И что нового вам поведал господин предатель? То, что мой отец не убивал твоего брата, мы уже выяснили. Наверняка он тоже переводит стрелки на кого-то вроде Мустафы или Мироненко.
— Нет. Дима умеет спрашивать, и теперь мы точно знаем, что произошло не только тогда, но и как это связано с тем, что заварили сейчас. Может, мы пойдём уже домой? Я хочу принять душ.
— Ты знаешь, я тоже хочу ДОМОЙ. И там принять душ. Так что говори здесь и сейчас.
— Ань, ты опять всё усложняешь, — Амир неожиданно снова трёт переносицу, как будто он не проспал всю ночь, а сутки ломал голову над сложнейшей проблемой.
— Наоборот. У меня всё просто. Это ты устраиваешь непонятные интриги. Сам же говоришь, всё кончилось. Больше у меня нет причин поддаваться тебе. Или ты всерьёз готов удерживать меня силой? А может, и брать?
На последнем вопросе Сафаров стряхивает в раковину осколки, зажатые в кулаки, и бьёт им в столешницу.
Грохот сопровождается дребезжанием посуды в шкафчиках.