— Босс?
— Тебе нечем заняться? — с холодком спрашивает Сафаров, тоже заметивший, что телохранителя как магнитом тянет в хозяйскую спальню. — Тогда позови домработницу.
— А эта? — Я ему определённо не даю покоя.
— Я должен перед тобой отчитываться?
После этого, Саню как ветром сдувает.
— Вставай, — командует мне Амир.
Упираться никакого смысла нет, и я сползаю с постели, чувствуя, что ноги меня едва держат. Но гостеприимный хозяин помогает мне не упасть, ласково обхватив моё горло стальными пальцами.
— С папочкой не общаешься, да?
— Я… — хриплю, хотя Сафаров сдавил не сильно.
Шуршание одежды домработницы отвлекает его. Я вижу перед собой пожилую, но ухоженную женщину с седым пучком на голове. Так и не скажешь, что прислуга дьявола.
— Здесь всё убрать, постельное бельё сменить, — отдаёт приказы Амир, подчёркивая, что я грязь и всё запачкала.
Повинуясь властной руке, я, спотыкаясь, выхожу из спальни в коридор, в конце которого у лестницы маячит телохранитель Саня. Мы идём в его сторону, и я в полном ужасе от того, что меня могут отдать ему или его ребятам. Но не доходя до него десяти шагов, Сафаров распахивает дверь справа.
— Это любимая комната моего брата. Для тебя самое то, — Амир заводит меня в то, что спальней назвать язык не поворачивается. Решётки на окнах, в углу кровать, над которой вбиты крюки со свисающими с них цепями, единственный стул. В дверцы приоткрытого шкафа я даже заглядывать не хочу. Слева дверь в санузел.
— Я скоро вернусь, располагайся.
Глава 6. Большая глупость
Дверь мягко закрывается за Амиром, но тихий щелчок кодового замка звучит как захлопывающая крышка гроба.
Несколько минут я стою недвижимо, всё ещё чувствуя покалывание в затёкших конечностях.
Дверь в уборную приковывает взгляд, и я решаю воспользоваться удобствами, пока они мне доступны. Что показательно запора на двери нет, то есть даже там мне закрыться.
Справив нужду, я методично проверяю шкафчики, но там предусмотрительно отсутствует всё, что могло бы стать средством самозащиты.
Кошусь на душ. Я чувствую себя такой грязной, что хочется срочно смыть с себя все мерзкие прикосновения, которые словно печати продолжают гореть на теле везде, где меня касались чужие бесцеремонные руки.
Особенное омерзение вызывают те лапы, которые меня переодевали. Хотя я умоляла позволить мне сделать это само́й, но уроды упивались моей беспомощностью и унижением. Даже Сафаров не вызывал такой гадливости.
Я боялась его до одури, но его скупые движения не были такими липкими. Скорее всего, я поменяю своё мнение уже в ближайшие часы.
Если я сейчас начну мыться, то сотру себе всю кожу. Естественно, ничего такого я не делаю. Ещё не хватает добровольно раздеться. Хотя шелковые лоскутки вряд ли станут препятствием, если…
Я сглатываю. Нет, ни о каком душе речи идти не может. Я не в гостинице. Но можно хотя бы руки помыть и попить из-под крана.
Тут даже зеркала нет. Впрочем, я и так знаю, что увидела бы в отражении. Худенькая растрёпанная блондинка с распухшими глазами и красными раздражёнными пятнами от слёз на лице.
Видимо, из-за шума воды в раковине я не слышу, как дверь в мою камеру снова открывается, и шаги в комнате за спиной становятся громом среди ясного неба. Всё? Передышка закончилась?
Но в ванную заглядывает та самая домработница.
— Я принесла поесть. — Лицо её непроницаемо, но в глазах мелькает что-то такое, что заставляет меня броситься к ней.
— Пожалуйста, помогите! — Я хватаю её за руки, но она отшатывается.
— Просто выполняй, что скажут.
— Мне нужно отсюда уйти, они меня убьют! — Истерика заново набирает обороты.
— Куда ты пойдёшь? Лес круго́м.
— Всё равно! Главное — выбраться…
— Ешь, пока горячее. Амир Шамшидинович распорядился, чтобы ты поела…
Какой заботливый! А потом распорядится, чтобы дала всём его псам. А следом, чтобы не дёргалась, пока меня будут убивать.
Женщина отступает, я иду за ней, как привязанная.
— У вас есть дочь или внучка? Представьте их на моём месте. Как вы можете…
Кровь отливает от лица домработницы, она выворачивается из моих рук, которыми я пытаюсь её задержать, и выходит, снова оставляя меня одну. Сотрясаясь от рыданий, я оседаю прямо на пол.
К кровати я добровольно и близко не подойду. Она для меня выглядит как плаха.
Когда очередной поток слёз останавливается, переходя в икоту, я нахожу взглядом поднос, пристроенный на подоконник. Есть мне не хочется, кусок поперёк горла встанет, да я и не уверена, что в пищу ничего не подмешано. Однако моё внимание привлекают столовые приборы. В дурной надежде я подскакиваю и подлетаю к подносу.