Адиль, зная мой упрямый нрав, благоразумно молчала. И лишь иногда позволяла себе тяжело вздохнуть.
Правда, к моменту, когда мои волосы оказались высушены, а я — одета, она все-таки не выдержала и поинтересовалась:
— Ваше высочество! А может не стоит?
— Стоит… — вздохнула я. — Если я вернусь во дворец, то умрет моя мать, мой отец и… еще очень много ни в чем не повинных людей…
— А если не вернетесь?
Я закрыла глаза, вспомнила безумное лицо Детоубийцы, забившейся в угол своей камеры, свою руку с пузырьком Черного Забвения над глиняной кружкой с водой, и тяжело вздохнула:
— Одну жизнь я уже забрала… И на этом, судя по всему, не остановлюсь…
— Но тогда… — начала, было, Адиль, и тут же замолчала. Видимо, вспомнив про мою мать и отца. — Ясно… А можно, я пой-…
— Нет… — я помотала головой. И, представив себя без единственной верной служанки, чуть не застонала в голос: — Нет, нет, и еще раз нет!
— Как прикажете, ваше высочество… — глотая слезы, пробормотала Адиль и зажмурилась.
В свете звезд ее искаженное мукой лицо вдруг показалось мне серым. И я вдруг почувствовала, что ей тоже нужна надежда:
— Как я и сказала, езжай в имение. К отцу. Если все пройдет, как я планирую, то мы еще увидимся…
…Еле слышный перестук копыт я услышала перед самым восходом солнца. И, прислушавшись к своим ощущениям, криво усмехнулась: Великая Мать Виера из меня пока не получалась. Нет, справиться с нервной дрожью и ознобом мне удалось без труда, но до полной уверенности в себе было еще далеко.
'Великая Мать Виера прекрасна, как рассвет в высокогорье, горяча, как огонь лесного пожара и нежна, как прикосновение южного ветра. Ее голос чарующ, как пение ветра в горных теснинах, а взгляд ласков, как поцелуй матери…' — голосом Беглара Дзагая подсказала память. — 'Но все это — только для ее эдилье. Для всех остальных гюльджи-эри холодна, как вечные снега Белого Клинка. И смертоносна, как Меч Полуночи…'
'Ты прекрасна, как рассвет…' — вполголоса буркнула я. — 'Поняла? Вот и соответствуй!'
'Неразумные щенки, узнавшие про кинжал, который Великая Мать носит на поясе, верят в то, что этот кусок отточенной стали — тот самый Жнец Душ, которым Ойтарр сразил Великого Змея Угериша. И боятся его прикосновения. Что с них взять — дети! Главное оружие гюльджи-эри — это Слово. Одно шевеление ее губ — и там, в будущем, рвутся нити чьих-то жизней, а в ткани мира, выплетаемой сестрами Дэйри, меняется рисунок…Великая Мать — это Солнце и Ночь, Страсть и Тлен, Жизнь и Смерть…'
'Слышишь, а еще ты — Страсть и Тлен!' — увидев, что из-за поворота русла показались головы головного дозора равсаров, хмыкнул внутренний голос. — 'Давай уже, соберись! Иначе ты никогда не увидишь ни замок Красной Скалы, ни своего ненаглядного Аурона Утерса…'
'Увижу!' — разозлилась я, и, забившись поглубже в овражек, приготовилась ждать…
…Восседающий в седле мощного черного жеребца Равсарский Тур вел себя, как подросток, первый раз в жизни выехавший в военный поход: хватался за меч, привставал на стременах, без нужды пришпоривал и осаживал коня. И не замечал удивленных лиц своих воинов. На мой взгляд, его можно было понять: где-то тут, у одной из излучин Мутной, его обещала ждать Великая Мать Виера. И он панически боялся не узнать место, которое она ему описала.
Я тоже этого боялась — до рассвета оставалось всего ничего, а этот недоделанный Тур упорно не замечал ни 'Коленей' в русле реки, ни приметных деревьев на холме, ни баронских 'жемчужин' под ними.
'Дура ты!' — ругалась на себя я. — 'Какие, к Великой Матери, жемчужины для горца? Кремень, гранит, базальт… Лед, в конце концов…'
Второе 'я' угрюмо возражало:
— Ну не слепой же он, правда? Значит, не может их не увидеть!
И не ошиблось: Беглар Дзагай все-таки увидел Колени. Но только тогда, когда проехал мимо и обернулся…
— Хейя!!! — подняв коня на дыбы, заорал он, и, выхватив из ножен меч, вскинул его над головой.
'Грохнешься же, дурень…' — подумала я, наблюдая за чудесами вольтижировки. И на всякий случай поплотнее вжала голову в плечи, чтобы мечущийся вдоль противоположного берега всадник меня не заметил.
На то, чтобы сообразить, где именно я приказала ему ждать, у моего 'эдилье' ушло минут десять. И еще столько же он метался вокруг плоского, как стол, камня, пытаясь меня углядеть. В общем, к моменту, когда русло реки залил свет восходящего солнца, я пребывала, как бы выразиться помягче, в крайне раздраженном состоянии. И не переставая орала. Мысленно, конечно — 'Сядь же, наконец, дурень!!!'
Сел. Но вертеться продолжил. Его воины, не понимающие, что происходит, пялились на своего вождя. А я — на солнце. Вернее, на розовую полоску, медленно наползающую на самый край овражка, в котором я сидела.
Когда полоска ненадолго замерла на самок краю, а потом поползла вниз, я набрала в грудь воздуха, дождалась, пока Тур очередной раз отвернется, и встала. Мгновенно оказавшись залитой солнечным светом с головы и до середины бедер.
…При виде меня, возникшей из ниоткуда, у воинов Тура поотваливались челюсти. Зато на лице у их вождя появилась восхищенная улыбка:
— Великая Мать!!!
Нет, его голоса я не слышала — его заглушало журчание воды и шелест листьев в кронах деревьев. Но сказать что-либо еще он был явно не в состоянии.
Мысленно поблагодарив за науку своих учителей, я неторопливо спустилась к кромке воды и еле заметно пошевелила пальцами.
О-о-о! Тур оказался в седле чуть ли не раньше, чем я закончила движение. А мгновением позже его конь влетел в реку. И рванулся ко мне, поднимая целые облака разноцветных брызг.
Прыжок с коня к моим ногам был не менее красив, чем эта скачка: Равсарский Тур вылетел из седла, как огромный горный орел, и замер, опустившись на одно колено!
— Великая Мать! — еле слышно прошептал он.
— Мой эдилье… — так же тихо ответила ему я.
Беглар Дзагай дернулся, как от удара хлыстом и посмотрел на меня расширенными от дикого восторга глазами:
— Эдилье?
— Да… — кивнула я. И улыбнулась. Так, чтобы он понял, как я его вожделею…
С трудом проглотив подступивший к горлу комок, военный вождь равсаров облизнул разом пересохшие губы и… догадался поздороваться:
— Крови врагов твоему… клинку, мужества твоим сыновьям, дерева твоему очагу…
— Твердости твоей деснице, остроты — взору и силы — чреслам… — после небольшой паузы ответила я. Естественно, сделав акцент на последних двух словах.
Воин покачнулся, потом мигом оказался на ногах и прижал кулак к правой половине своей груди:
— О-о-о… Я…
Дать ему возможность проявить силу своих чресел в мои планы не входило, поэтому, прижав палец к его губам, я негромко прошептала:
— Молчи… Сейчас, в начале Пути, ты еще только эйлешш… А вот когда я тебя прокую…