После законов о порядке избрания на царство излагаются законы, ограничивающее власть царя. Ограничение царской власти особенно было необходимо на Востоке, где монархическая власть у всех народов, где только существовала, в силу сложившегося порядка вещей всегда имела тенденцию перейти и переходила в форму деспотического самодержавия с устранением прав народа на самоуправление. Такой порядок вещей стал бы в противоречие с укоренившимся в еврейском народе складом общественно-государственной жизни, где самоуправление было одною из лучших и наиболее развитых сторон ее. Поэтому ограничение было необходимо особенно здесь. И замечательно, что это ограничение главным образом направлено против того, что особенно отличало восточных монархов, именно против накопления личных богатств и развития роскоши, всегда влекущих за собою нравственную порчу и забвение закона и народа. Самая форма ограничения, по-видимому, предполагает внешний юридический кодекс, для которого законодатель дает только общие черты и подробная разработка которого предоставляется самому народу. "Поставь себе царя, но только чтоб он не" делал того-то и того-то, говорит законодатель, т.е. ограничь его соответственно данным законодателем указаниям. "Поставь себе царя, только чтоб он не умножал себе коней и не возвращал народа в Египет для умножения себе коней"*(640). Смысл этого закона тот, что им запрещается входить в сношения и в союз с Египтом, отличавшимся в древности коннозаводством*(641). Желание иметь лучших коней - один из главных предметов тщеславия восточных монархов - заставило бы войти в сношения с фараонами, а потом и в политический союз с Египтом, между тем как такой союз по географическому положению Палестины мог быть гибельным для еврейского народа, что впоследствии и оправдалось историей. Кроме того, умножение коней, совершенно ненужных в гористой стране, служило бы не к охранению народных интересов (напр., во время войны), а только к удовлетворению тщеславной гордости царя. "Чтобы не умножал себе жен, дабы не развратилось сердце его" (ст. 17), или по подстрочно-буквальному переводу: neque declinabit cor ejus
*(642). Гаремы до сих пор на Востоке составляют одно из гнуснейших придворных учреждений, в которых монархи-деспоты теряют последние нравственные и физические силы, погружаясь в грубейший разврат. Поэтому постановление, запрещающее иметь гаремы, понятно само собою. "И чтобы серебра и золота не умножал себе чрезмерно". Чрезмерное накопление богатств могло давать повод, как это видно из истории Соломона, к обширным торговым предприятиям, которые были бы несообразны с истинно-народными интересами, содействовало бы развитию неравенства по состоянию и тем нарушило бы основной закон Моисея, установивший социально-экономическое равенство, ввело бы несообразную с демократическим строем государства роскошь при дворе и тем отдалило бы царя от народа. "Но когда он сядет на престол царства своего, должен списать для себя список закона сего с книги, находящейся у священников и левитов, и пусть он будет у него, и пусть он читает его во все дни жизни своей; дабы научился бояться Господа, Бога своего, и старался исполнять все слова закона сего и постановления сии"*(643). Царь не был законодателем и должен был управлять государством не по своему личному произволу, а по данному закону, с которого он должен был иметь правильный список, чтобы, постоянно имея его пред собою, не уклонялся ни направо, ни налево (ст. 20), следовательно, вообще должен был править по признанному народом закону. Таким постановлением, говорит Зальшюц, положен был предел деспотизму, в который так легко впадают восточные правительства*(644). Наконец, законодатель дает общее определение отношения царской власти к народу. В восточных монархиях отношение между правителями и народом обыкновенно характеризуется высокомерным презрением со стороны правителя и рабским благоговением со стороны народа. В Моисеевом государстве такое отношение не должно было иметь место, поэтому законодатель требует от царя, "чтобы не надмевалось сердце его пред братьями его" (ст. 20), или, в применении этих слов к правлению, чтобы правил своими подчиненными с кротостью и любовью, не как рабами, но как братьями. Лучшие цари были верны этому правилу. Давид, напр., в обращении к народу называл своих подданных братьями: "И стал Давид-царь на ноги свои, и сказал: послушайте меня, братья мои и народ мой!"*(645). Кроме рассмотренных постановлений, ограничивающих власть царя, по мнению Михаэлиса*(646), существовала еще особая книга, определяющая права царской власти. В 1 Цар. X, 25 говорится о книге, в которую Самуил вписал "права царства" и положил пред Господом; но по этому свидетельству трудно судить о характере и содержании этой книги. Можно, однако же, думать, что содержание ее нетождественно с рассмотренными постановлениями Моисея о царской власти, потому что иначе было бы излишне переписывать эти постановления в особую книгу. По всей вероятности, она представляла собою подробную, с применением ко всем частным условиям тогдашнего положения народа, разработку тех основных законов, какие были даны Моисеем. Во всяком случае, нельзя принять мнения Иосифа Флавия, по которому в этой книге излагались деспотические права царей, как они описаны Самуилом в 1 Цар. VIII, 11-17, потому что, как справедливо замечает Михаэлис*(647), там Самуил описывал права царей не так, как они должны быть, а только как они существовали у соседних народов, и описывал с целью отклонить народ от учреждения царской власти. Вероятно, израильтяне не пожелали бы такого царя, который бы отнимал у них собственность, рабов и рабынь. А если, как мы видим из истории, несмотря на угрожающую речь, народ настоял на своем, то, конечно, при учреждении царского достоинства он принял все меры к тому, чтобы оградить себя от злоупотреблений установленной власти, и, основываясь на законе Моисея, ограничил ее подробной регламентацией, которая и составила собою особую книгу "прав царства", или по новейшему словоупотреблению - конституцию.