"Иисус отвечал ему: Я говорил явно миру; Я всегда учил в синагоге и в храме, где всегда иудеи сходятся, и тайно не говорил ничего*(670). Что спрашиваешь Меня? спроси слышавших, что Я говорил им; вот они знают, что Я говорил"*(671).
Здесь в каждом слове слышатся отзвуки еврейского правосудия, основывавшегося на весьма широких началах. Христос напоминает несправедливому судье о первом долге его великого служения. Но (как заметил древний еврейский писатель, изучавший этот народ в древние времена), "когда незнатный человек возвышается, злые обступают его со всех сторон". Когда обвиняемый, таким образом, заявил свои права, один из служителей (этот класс людей обыкновенно отличается особенною ревностию к соблюдению формы, и только одной формы) "ударил Иисуса по щеке, сказав: так отвечаешь ты первосвященнику?"*(672). Ответ Иисуса поразителен. В нем Он опять решительно становится на почву юридических прав еврея - почву, с которой Он после, без сомнения, поднялся на высшую, но которой Он, однако, никогда совершенно не оставлял: "Если Я сказал худо, покажи, что худо, а если хорошо, что ты бьешь Меня?"*(673)
Эти слова, без сомнения, выражают требование свободы слова и свободы для обвиняемого. Но они опять опираются на то начало еврейского закона, по которому свидетели брали на себя всю тяжесть ответственности и самый почин всякого обвинения и даже обязаны были являться по окончании дела и из собственных рук побивать камнями обвиненного. И повторенный протест достиг своей цели. Потому что теперь выступили, или, точнее, были приглашены, свидетели представить свои свидетельства. Когда они явились - и не раньше, - тогда только по еврейским законам начался настоящий формальный суд.