Показания свидетелей, которых первыми допрашивали в эту ночь, кажется, были устранены как принадлежавшие к первому разряду; так как "пустое свидетельство" не принималось даже временно или не записывалось до тех пор, пока не подтвердится впоследствии. С другой стороны, "недостаточное свидетельство" допускалось предварительно, но не имело силы, пока не подтверждалось другими. К этому среднему разряду принадлежало показание того свидетеля, который заявил об изречении Иисуса относительно разрушения и восстановления храма. Когда же к нему присоединился другой свидетель, тогда возник вопрос: не возвышается ли свидетельство обоих на третью высшую степень свидетельства, известного под именем "свидетельства людей, согласных между собою". "Но, - говорит Марк, употребляя точное техническое выражение, - свидетельства сии не были достаточны" или согласны между собою*(687). Без сомнения, здесь было словесное разногласие в показаниях о фактах. Это разногласие, по нашим современным понятиям, не могло бы иметь важности. Марк передает свидетельства того и другого в одном и том же предложении, не различая их. И Матфей делает то же, мало отличаясь от Марка. Ни тот, ни другой не делают явного различения между показаниями этих двух свидетелей. Предположим, что (указываемое Марком) разногласие состояло лишь в том, что один сказал словами Матфея: "могу разрушить храм Божий"*(688), а другой - "Я разрушу этот храм". Но даже подобное этому разногласие было достаточно для уничтожения силы их свидетельства. В еврейском уголовном судопроизводстве "малейшее разногласие в свидетельских показаниях признавалось уничтожающим их силу"*(689). Простая разность в словах могла иногда иметь значение неопровержимого возражения в уме даже такого судьи, как Каиафа. Показания прежних свидетелей, которых евангелисты, оставляя обычную свою сдержанность, прямо называют "лжесвидетелями"*(690), были, вероятно, необстоятельны и сбивчивы. Что же касается последних двух свидетелей, то вполне возможно, что разность между изложениями их показаний у этих двух евангелистов не слов только касалась, а представляла существенное и важное затруднение, имевшее большое значение в ходе дела.
Здесь мы становимся лицом к лицу с самыми важными во всем исследовании вопросами: за какое преступление все это время судили Иисуса? По какому обвинению и в силу какого обвинительного акта стоял Он пред синедрионом? Доселе мы не имели в описании суда никакого указания на этот предмет. В современном судопроизводстве такое положение дела было бы необычайно. Судить человека, в особенности судом уголовным, не указав наперед преступления, за которое его судят, - справедливо считается нарушением права. Но об иудейском законе или о древнем законе какого бы то ни было народа мы не должны судить по нашим новейшим узаконениям. Еврейский закон, как мы видели, давал свидетелям особенно важное значение. И в древнее время обвинение состояло именно из показаний главных свидетелей. Другого обвинения, другого формального обвинительного акта не было. Пока свидетели говорили - а говорили они всегда в открытом собрании, - узник едва ли признавался даже подсудимым. Когда они оканчивали свою речь и показания двух из них оказывались согласными между собою, тогда эти показания получали силу законного обвинения, доноса или обвинительного акта и вместе с тем служили доказательствами. Это, для нас парадоксальное, но на деле простое и естественное возникновение каждого еврейского уголовного процесса нигде лучше не объясняется, как в древнейшем знаменитом деле Навуфея, израильтянина: "объявили пост и посадили Навуфея во главе народа. И выступили два негодных человека, и сели против него. И свидетельствовали на него эти недобрые люди перед народом и говорили: Навуфей хулил Бога и царя, и вывели его за город и побили его камнями, и он умер"*(691). С удивительной точностью здесь представлены существенные пункты еврейского уголовного судопроизводства*(692). Но в деле Навуфея лжесвидетели, подученные дочерью царя сидонского*(693), представляются употребляющими техническое название (nomen juris) хулы. В суде над Иисусом о свидетелях говорится ясно только то, что они доносили об отдельном выражении Обвиняемого. Какое же преступление хотели найти в этом выражении обвинители или судьи? Два разных значения они могли придать приведенной фразе. По одному - слова: "Я разрушу храм сей рукотворенный и через три дня воздвигну другой нерукотворенный"*(694) могли быть истолкованы в смысле нападения на существующие учреждения или в значении намерения "разрушить закон и пророков". Весьма важное пояснение на это мы имеем в параллельном обвинении, взведенном несколькими месяцами позже на Стефана: "Мы слышали, как он говорил, что Иисус Назорей разрушит место это и переменит обычаи, которые передал нам Моисей*(695). При другом воззрении, в приведенном изречении - именно в той измененной форме, какую изречение имеет у Матфея: могу разрушить храм Божий*(696), - быть может, хотели найти повод к обвинению в надменном присвоении себе вышечеловеческой силы. Так поняли это изречение евреи, в первый раз услышавшие оное: "Сей храм строился сорок шесть лет, и Ты воздвигнешь его в три дня?"*(697) Надо заметить, что эти два обвинения, хотя и различные, не несовместимы между собою. Разве не могли обвинять Его и в покушении на перемену национальных учреждений, и в притязаниях на чудотворную силу? Или, обобщая обе эти вины, мы можем сказать: Иисус был осужден окончательно за "хулу", потому что Он объявил себя Мессиею и Сыном Божиим, усвояя, таким образом, себе права, превышающие даже те притязания, которые приписывали Ему подысканные судом свидетели. Хулу именно подразумевало одно из обвинений - обвинение в том, что он приписывал себе сверхчеловеческую силу... Под ту же категорию закона, или nomen juris, т.е. под категорию хулы, подведено было и другое обвинение. На такую мысль наводят нас свидетели против Стефана, назвавшие "хульными словами"*(698) рассуждение этого диакона о преходящем значении святого места и закона*(699). И, по нашему мнению, нельзя найти никакой еврейской категории преступлений, под которую бы покушение - отменить древние учреждения - могло подойти так естественно, как под категорию, обозначавшуюся термином хулы. Свидетели имели это в виду с самого начала, а судьи, несомненно, имели; и для нас не излишне заняться вопросом: что значил этот юридический термин?