VI
Законы о долгах, представляющих собой одну из форм распоряжения имуществом, в Моисеевом законодательстве тесно связаны с общим законодательством о собственности и проникнуты тем же возвышенно-теократическим духом, каким отличается и все Моисеево законодательство о собственности. Этот теократический дух здесь выражается в учреждении если и не тождественном по названию, то тождественном по сущности с учреждением субботнего года. Это учреждение так называемого "года прощения". "В седьмый год делай прощение"*(359) - гласит закон. Закон не определяет, какой это седьмой год: совпадал ли он с седьмым субботним годом или составлял особую седмичную систему. Но ввиду того, что характер этого года вполне соответствует характеру субботнего года и что закон не определяет момента, с которого должно начинать счет седьмых годов прощения, что было бы необходимо, если бы он представлял собою новую, независимую от субботней, систему, - можно с достаточным основанием отождествить год прощения с субботним годом. Так смотрит на дело большинство исследователей*(360). В таком случае год прощения теряет свое самостоятельное значение и является лишь одною стороною субботнего года, но от этого он не теряет своего великого значения; напротив, субботний год придает ему еще больше силы, вводя его в грандиозную, обнимающую весь круг социально-гражданской жизни народа, субботнюю систему. Но прежде чем указывать значение субботнего года в области законов о долгах, рассмотрим предварительно характеристические особенности долговых отношений между членами Моисеева государства.
Члены Моисеева государства, основанного исключительно на земледелии и отчасти на скотоводстве, были чужды духа спекуляции, поддерживаемого и развиваемого в народе торговлею и другими подобными промыслами. Поэтому им неизвестен был и тот кредит - источник долговых обязательств людей между собою, - который составляет необходимую принадлежность нашего спекулятивно-промышленного времени, когда громадное количество людей живет не непосредственным извлечением произведений из земли, а искусственным возвышением ценности этих произведений, для чего требуются грандиозные комбинации и предприятия, требующие больших затрат, которые и возможны только при широком развитии кредита. В Моисеевом государстве долговые обязательства вызывались только необходимостью, когда благодаря развивавшемуся неравенству одни - обедневшие - вынуждались для поправления своих материальных обстоятельств обращаться к другим - разбогатевшим - с просьбою о займе. "Если будет у тебя нищий кто-либо из братьев твоих на земле твоей, то не ожесточи сердца твоего и не сожми руки твоей пред нищим братом твоим, но открой ему руку свою и дай ему взаймы, смотря по его нужде, в чем он нуждается"
*(361). Долговые обязательства в таком случае, как служащие не средством для спекуляции, а средством облегчения неизбежного социального зла - неравенства по состоянию, средством для выхода из нужды, должны были получить законодательную регламентацию сообразно с их назначением. Сами по себе долговые обязательства, служащие выражением экономического неравенства, имеют тенденцию еще больше закреплять это неравенство, так как поставляют должника, надеющегося посредством займа поправить свои тяжелые обстоятельства, в зависимое положение от кредитора, получающего в силу долгового обязательства известное право на действие и имущество должника, в известном смысле на его личность. Эта зависимость увеличивается от тех условий, которые сопровождают долговое обязательство и которые притом назначаются в большинстве случаев со стороны кредитора. Еще более почувствуется тяжесть долгового обязательства, когда заем не произведет ожидавшегося облегчения житейских обстоятельств, а благодаря какому-либо несчастью ляжет лишь новым бременем на голову несчастного бедняка. Тогда долговые обязательства, имеющие целью облегчить тяжесть социального зла, сами становятся этим злом, и отыскание способа устранить его из общественной жизни составляет такую же великую социальную проблему, какою представляется и самый вопрос об устранении социального неравенства вообще. Моисеево законодательство представляет следующий способ решения этой проблемы. Так как долговые обязательства в Моисеевом государстве вызывались гнетущей нуждой, то законодательство всеми мерами старается облегчить эти обязательства. Так, оно запрещает обычное при этих обязательствах взимание процентов или роста и вообще всякие корыстные виды. "Если брат твой обеднеет и придет в упадок у тебя, то поддержи его, пришелец ли он или поселенец, чтобы он жил с тобою. Не бери с него роста и прибыли, и бойся Бога твоего. Серебра твоего не отдавай ему в рост, и хлеба твоего не отдавай ему для получения прибыли"*(362). Много спорили относительно справедливости и целесообразности такого узаконения. Проценты, по воззрению политико-экономической науки, душа долговых обязательств: только ими и вообще выгодами мотивируется отдача известной части своего богатства или денег другому в пользование. Без видов на выгоды немыслимы долговые обязательства. Справедливость взимания процентов определяется тремя условиями: 1) опасностью потерять отдаваемую сумму, требующей вознаграждения за риск; 2) выгодою, которую извлекает должник из занятой суммы, следовательно, участием кредитора в доставлении возможности этой выгоды и 3) вознаграждением за ту выгоду, которую мог бы извлечь сам кредитор из отданной взаймы суммы*(363). Эти условия справедливости взимания процентов с отданного взаймы капитала как бы противоречат Моисееву узаконению, категорически запрещающему всякий "рост" и "прибыль". Но это только по-видимому. На самом деле все эти условия, по-видимому, неизбежные в долговых обязательствах, в области социальных отношений членов Моисеева государства теряют свое значение. Так, опасность потери отданной взаймы суммы устранялась надежным обеспечением земельным участком, которым владел каждый израильтянин, а следовательно, и должник, и, кроме того, заем обеспечивался широко развитою, как увидим ниже, системою залогов. Второе условие справедливости взимания процентов, именно та выгода, которую извлекает занявший из занятой суммы, кажется справедливым только там, где корыстолюбие является преобладающею страстью. "Весьма незначительная доля справедливости, - справедливо говорит Михаэлис, - в том, что я должен захватить частичку из той прибыли, которую получает другой без всякого ущерба для меня, хотя и посредством моих денег. Ведь я не требую же вознаграждения от другого за свечу, которую он зажигает от моей свечи, хотя он при взятом у меня свете зарабатывает деньги. В таком же положении находится тот, кто без всякого со своей стороны труда и опасности отдает другому взаймы лежащие у него без употребления деньги - quasi lumen de suo lumine accendere facit"*(364). Это соображение получает еще больше значения в Моисеевом государстве, где, как было сказано выше, заем делался не для спекуляции, а ввиду гнетущей нужды и бедности. Такое воззрение, конечно, всего естественнее и живее могло быть в теократическом государстве, в царстве гуманности и высшей справедливости*(365).