Система залогов, как она представлена выше, могла бы развить из долговых обязательств социальное зло, которое бы всею своею тяжестью легло на бедных членов государства. Но такою она не могла стать благодаря мудрому закону, которым законодатель ограничил область долговых отношений. Он и в области долговых отношений ввел такое теократическое учреждение, которое призвано было периодически восстановлять нарушенное естественно-экономическими условиями нормальное отношение между членами теократического государства. Это - упомянутое уже выше учреждение года прощения. "В седьмый год делай прощение", - говорит закон*(381). Выше уже было сказано о совпадении этого "седьмого года" с субботним годом. Теперь перейдем к разбору частных определений этого закона и к указанию его теократического и социально-экономического значения.
Лаконически объявив об учреждении года прощения, законодатель тотчас же объясняет сущность этого установления. "Прощение же состоит в том, - говорит закон, - чтобы всякий заимодавец, который дал взаймы ближнему своему, простил долг (буквально: ослабил руку свою) и не взыскивал с ближнего своего или (по-еврейски - и) с брата своего, ибо провозглашено прощение (отпущение, ослабление, remissio) ради Господа"*(382). Таков текст этого знаменитого, беспримерного в истории законодательства, Моисеева закона о прощении долгов. Прямой смысл закона, как он является на первый взгляд в приведенном (синодальном) тексте, очевидно, тот, что в седьмой год должно было производиться полное прощение долгов, абсолютное прекращение права заимодавца требовать с должника данную ему взаймы сумму, одним словом, полное прекращение всяких долговых отношений между ними
*(383). Но, так понимаемый, этот закон настолько возвышен и так не согласен с нашею современною меркантильною справедливостью, что остается совершенно непонятен большинству новейших исследователей Моисеева права, которые поэтому стараются дать ему другой смысл, именно тот, что прощение состояло не в абсолютном прекращении права заимодавца требовать с должника данную ему взаймы сумму, а только в прекращении этого права в продолжение седьмого года, после которого заимодавец опять входил в свои права и опять мог требовать с должника занятую им сумму. Так объясняют этот закон Михаэлис, Зальшюц, Элер, Пасторет, Винер, Смит*(384) и др. Основанием для такого понимания служат обыкновенно соображения Михаэлиса, по которым "полное прощение долгов в седьмой год, с одной стороны, сделало бы бедность легким ремеслом и слишком потворствовало бы лени и безделью, а с другой стороны - для того, кто мог бы дать взаймы, во всяком случай, служило бы достаточным и справедливым основанием отказывать просителям о займе". "Какой ужасный деспотизм, - восклицает Михаэлис, - не одного тирана, а многих тысячей, всех, кто только носит рваный костюм, тяготел бы над богатым. О справедливости я уже и говорить не хочу: ее поймет сам каждый, если он будет поставлен в такое положение, что завтра должны уничтожиться все долговые обязательства, а сегодня пришел к нему бедный просить взаймы, отказать которому закон запрещает под страхом прослыть скупым и немилосердным. Я спрашиваю только: какое государство могло бы устоять при таком праве? Кто имел бы желание приобретать и быть богатым, если он через каждые семь лет должен был подвергаться налогу со стороны каждого бедняка. Богатый непременно вынужден был бы или оставить (и чем скорее, тем лучше) ту страну, где существуют такие несправедливые законы, или же притворяться бедным, как это и бывает в деспотических государствах, где жадный деспот под всевозможными предлогами старается присвоить себе состояние богатых людей"*(385). На основании таких соображений приходят к указанному пониманию закона. Но, как легко видеть, эти соображения выходят из неправильной точки зрения на предмет. Все названные исследователи смотрят на исследуемый закон с современной точки зрения, прилагают к нему масштаб наших обычных социальных отношений и упускают из виду резкие особенности социального строя Моисеева государства. Отсюда и происходит кажущаяся невозможность прямого понимания закона, кажущаяся несправедливость его, - то же явление, которое уже было отмечено нами при рассматривании Моисеева закона о невзимании роста.