Некоторые исследователи допускают, что по Моисееву праву израильтянин поступал в рабское состояние и за неоплатные долги, которые он накопил, желая поправить свои расстроенные обстоятельства. Прямых указаний на такое постановление в законе нет, но указанные исследователи выводят его из некоторых определений, по-видимому, предполагающих право кредитора на личность должника. Если в самом деле главным условием поступления в рабство предполагается обеднение*(447), то по обыкновенной логике условием его могла быть и неустойка в долговых обязательствах. Это особенно ясно, говорят*(448), предполагается страдательною формою глагола, выражающего закон о продаже в рабство: "Когда обеднеет у тебя брат твой и продан*(449) будет тебе" и пр., предполагающею постороннее право на личность, подлежащую продаже. Другую основу для своего мнения исследователи видят в том, что при выкупе из рабства требуется взнос суммы по расчету до срока освобождения*(450). Такая сумма, по мнению Зальшюца, могла образоваться только из долгов, так как при свободном поступлении израильтянина в рабство в качестве простого наемника никто не заплатил бы ему вперед за все время его служения, имея в виду возможность его болезни или даже смерти. Но, во-первых, "страдательная" форма глагола - слишком неопределенное данное, чтобы можно было на нем категорически обосновывать какое-либо заключение. Так, например, кроме продажи в рабство за долги, она может давать повод к заключению о том, что семейство израильтянина, лишенное всякой возможности пропитываться, отдавало своего главного кормильца - отца семейства (конечно, с согласия его, на что, между прочим, указывает неустойчивость страдательной формы глагола, переходящей в другом месте в подобном же законе в форму активную - "продастся", "продаст себя"*(451) - в работники кому-либо некотором смысле "продавало" его в рабство, чтобы на счет полученной суммы поддержать свое существование до более благоприятных обстоятельств, как, например, до юбилейного года, в который по закону семейство могло получить свой наследственный, проданный по бедности, участок земли и, таким образом, снова иметь самостоятельный источник средств существования. Такою же неопределенностью страдает и вторая посылка Зальшюца, на основании которой он заключает о продаже в рабство за долги. Та предполагаемая законом сумма, которую требуется заплатить владельцу при выкупе из рабства, могла образоваться не из долгов только, как думает Зальшюц, а и другими путями, как, например, указанным выше путем продажи израильтянина в рабство его собственным семейством, с целью поддержать свое существование на проданную сумму. В таком случае при выкупе израильтянина за него вносилась именно эта сумма, полученная за него семейством при его продаже. Зальшюц при своем заключении о том, что эта сумма есть не что иное, как долг, по-видимому, введен был в заблуждение выражением закона, по которому проданный израильтянин не должен был считаться рабом в собственном смысле, а "должен быть как наемник, как поселенец"
*(452). На этом основании он заключил, что если так проданный израильтянин действительно не раб, а "наемник" (поденный или погодный), то, конечно, никто не даст ему за работу всю сумму сразу до года отпущения или юбилейного года, как это предполагается законом; а если такая сумма предполагается как бы уплаченной, полученной рабом, так что при выкупе его требуется возвратить ее владельцу раба, то, конечно, эта сумма есть не что иное, как долг, который требуется уплатить, чтобы освободить израильтянина от рабства. Но дело в том, что хотя закон в видах человеколюбия повелевает смотреть на раба-израильтянина не как на раба в собственном смысле, а как на наемника и поэтому запрещает налагать на него "работу рабскую", тем не менее этот раб-израильтянин не есть в собственном смысле и наемник: в социальном и гражданском смысле он все-таки не свободный работник, а человек рабского состояния. На это указывает лишение его свободы до определенного законом срока для отпущения рабов, что совершенно несовместимо с положением свободного наемника. А если так, то при покупке израильтянина рабовладелец должен был платить ему или за него семейству не по частям, смотря по времени его работы, не по дням или годам, а заплатить за него сразу всю сумму до года отпущения или юбилейного года, как это бывает при покупке обыкновенных рабов, принимая на себя всякую невыгодную для него возможность болезни или смерти раба. Такими соображениями ослабляется сила доводов Зальшюца в пользу права кредитора на личность должника. Такое право, говорит по этому поводу Мильцинер, не имеет для себя надлежащей почвы в Моисеевом законе, и в раввинских преданиях нет и отдаленнейшего намека на его существование*(453). Оно совершенно стало бы в противоречие с тем духом гуманности, с которым Моисеево законодательство относится к должнику. Тот закон, который запрещает кредитору удерживать у себя на ночь взятую в залог одежду бедняка*(454) или брать в залог необходимый в домашнем хозяйстве предмет, или даже вообще запрещает самому кредитору входить в дом должника, чтобы взять в залог лучшие, по своему усмотрению, вещи*(455), - такой закон не мог личность и свободу обедневшего должника или его детей отдать на произвол жестокосердого кредитора. Защитники такого права в Моисеевом законодательстве ссылаются, между прочим, на исторические примеры захватывания в рабство несостоятельных должников или даже их детей*(456). Но чтобы оценить истинный смысл этих примеров, нужно, говорит Мильцинер, обратить внимание на время, из которого мы имеем оба эти примера. Первый взят из времени господства дома Ахава, когда Моисеевы законы вообще не соблюдались, а второй - из времени вскоре после возвращения из плена вавилонского, когда еще не были восстановлены и упорядочены юридические отношения. Кроме того, самое повествование об этих фактах в обоих местах показывает, что действия кредиторов были противозаконны, несправедливы. На это, по мнению названного выше исследователя, указывают даже и употребленные в обоих приведенных местах выражения, на библейском языке часто означающие вопль против понесенной несправедливости*(457). Несостоятельны также указания и на другие места, будто бы подтверждающие право кредитора на личность должника, на продажу его за долги в рабство. Так, против доказательства этого права на основании Матф. XVIII, 28 уже Калль, толкователь талмудистов в прошлом столетии, справедливо заметил, что: "Ibi non historia scribitur, sed pingitur parabola eaque fortasse ad mores Romanorum adcommodata, qui pridem in Judaea rerum potiebantur. Apud illos scilicet malae fidei debitores solebant vendi"*(458).