Этот подарок служил высшим выражением тех забот, какими закон окружает израильтянина, поступившего в рабское состояние. "Когда будешь отпускать раба (брата твоего еврея) от себя на свободу, не отпусти его с пустыми руками; но снабди его от стад твоих, от гумна твоего и от точила твоего; дай ему чем благословил тебя Господь, Бог твой". "Помни, - прибавляет законодатель, - что и ты был рабом в "земле Египетской, и избавил тебя Господь Бог твой; посему Я сегодня и заповедаю тебе сие"*(490). Подарок этот, очевидно, имел двоякую цель. Он должен был служить отпущенному пособием при обзаведении новым хозяйством, чтобы опять не доведен был нуждой до необходимости вновь продать только что полученную свободу, почему и кредиторы, по талмудическому толкованию, не имели права требовать этот подарок в уплату долга. С другой стороны, этот дар для раба, которого нельзя было по закону принуждать к исполнению своих обязанностей жестокостью, должен был служить побудительным средством стараться заслужить полное довольство господина, так как от этого довольства зависела величина дара*(491). Кроме того, в установлении этого дара нельзя не видеть и нравственной цели, по которой законодатель этим вознаграждением за работу как бы хотел снять с отпущенного последний знак его рабского состояния - безвозмездность труда, - делая его как бы в полном смысле свободным "наемником", получающим вознаграждение за труд.
В заключение постановлений об отпущении раба законодатель говорит: "не считай этого для себя тяжким, что ты должен отпустить его от себя на свободу; ибо он в шесть лет заработал тебе вдвое против платы наемника, и благословит тебя Господь, Бог твой, во всем, что ни будешь делать"*(492). Некоторые исследователи различно понимают выражение "вдвое против платы наемника". Так, Зальшюц*(493) предпочитает такое чтение этого текста: "не считай для себя тяжким, что ты должен отпустить его на свободу, хотя он работал тебе за двойную плату наемника, т.е. хотя он, так как ты его купил и должен был кормить, вдвое больше стоил тебе, чем наемник, получающий плату по мере своего труда". Но такое чтение и понимание отзывается искусственностью, тем более что еврейский текст по подстрочному латинскому переводу читается так: quia duplex merces mercenarii servivit tibi, или яснее по сирскому переводу: quoniam plusminus (duplo major) pro mercede mercenarii servivit libi*(494). Мысль закона, очевидно, та, что раб, бывший в полном распоряжении господина, во всяком случае мог заработать вдвое больше, чем наемник, требующий за свою работу соответственной платы, и потому для господина, достаточно уже попользовавшегося плодами рук своего раба, не могло быть достаточных оснований для того, чтобы постановление закона об отпущении раба считать тяжким для себя, кроме разве только чувства своекорыстия, заставлявшего сожалеть о лишении выгодного работника.
Таким образом, законодатель принял все меры к тому, чтобы сделать беспрепятственным установленное им отпущение для рабов, устранив рассмотренным постановлением возможную задержку со стороны господина. Но законодатель в то же время предполагает возможность того, что сам раб, благодаря своему хорошему положению в доме господина и установившейся привязанности к нему, не захочет воспользоваться отпущением. В таком случае рабу позволялось оставаться в доме господина. "Если раб скажет тебе: не пойду я от тебя, потому что я люблю тебя и дом твой, потому что хорошо ему у тебя, то будет он рабом твоим на веки"*(495). В законе Исх. XXI, 4 и 5 этот отказ от свободы поставляется, между прочим, в связь с законом, по которому раб, во время своего рабского состояния имевший сожительство с рабынею и имевший детей от нее, при освобождении имел право выйти на волю только один, оставив жену и детей. Имея в виду привязанность раба к жене и детям, закон предполагает возможность того, что "раб скажет: люблю господина моего, жену мою и детей моих; не пойду на волю"; в таком случае "он останется рабом вечно". При этом в предупреждение всякого злоупотребления со стороны господина, имевшего возможность ввиду рассматриваемого закона об отказе от свободы задержать раба и против его воли, а также и для обращения внимания раба на всю важность совершаемого им шага, законодатель предписывает некоторые формальности для совершения акта отказа. "Если раб скажет: - не пойду на волю, - то пусть господин его приведет его пред судей и поставит его к двери, или к косяку, и проколет ему господин его ухо шилом, и он останется рабом его вечно"*(496). Смысл этой формальности, как он представляется в толковании талмудистов и новейших исследователей, следующий. Раб должен был предстать пред судей, чтобы заявить о своем решении. Они при этом должны были обратить его внимание на те последствия, которые влечет за собой его решение, и сами убедиться, что это решение сделано не по легкомыслию и не вынуждено, каким бы то ни было образом, господином. Если раб оставался при своем решении, то он должен был на открытом и менее всего чувствительном месте своего тела получить "знак" своего решения; таким знаком в древности по преимуществу служило прокалывание уха, считавшееся знаком рабства и у других народов. Прокалывание уха совершал сам господин, притом так, что ухо раба шилом прикалывалось к двери дома, что отчасти и самый акт делало публичным, а частью и для раба символически выражало ту мысль, что он, уже стоя на пороге к свободе, по своему собственному решению отказывается от свободы и привязывает себя к дому своего рабского состояния. Тот позор и унижение, которые естественно соединялись со всем этим актом и с неизгладимым знаком рабства, могли, пока еще не угасла в рабе последняя искра самоуважения, устрашить его - давать согласие на вечное закабаление себя в рабство. Такая цель закона проглядывает во всем этом акте*(497). В рассмотренном законе обращает на себя внимание исследователей еще выражение: "останется рабом вечно". Большинство новейших исследователей толкует его в буквальном смысле, именно, что раб после совершения рассмотренного акта останется в рабском состоянии на всю жизнь. Другие же, и между ними Мильцинер*(498), напротив, основываясь на раввинском предании и на свидетельстве Иосифа Флавия, толкующего выражение "вечно" в смысле "