Аяка не отвечает – просто смотрит в ответ. Под этим взглядом Томе становится неуютно, он слегка заминается и размышляет над резкой отповедью о том, что сейчас он просто вмешивается не в своё дело. Это всяко лучше, чем терпеть медленное и мучительно препарирование, снимающее с него слой за слоем. Первый слой – смиренный взгляд на доску, когда он делает вид, что действительно сконцентрирован на заведомо проигрышной партии. Второй – ненароком обращенное внимание к открытой голени Аяки, сидящей перед ним. Третий – его жалкая попытка не выдавать своего напряженного состояния. Тома с трудом сдерживается, чтобы не прокусить губу до крови.
А после она вздыхает – опускает глаза на доску так, что брошенный мимолётный взгляд кажется каким-то кокетливым, но Тома отгоняет от себя эти мысли. Нет, нет и ещё раз нет. Аяка берёт с комедая пешку тремя пальцами и демонстративно ставит её на доску, при этом медленно опустив её, но громко щёлкнув по дереву. К чему это, Тома не понимает, пока Аяка не начинает говорить:
— Может быть, я даю тебе таким образом ещё один шанс. Как долго ты ещё собираешься молчать, Тома? — движения её грациозны, а голос, к испугу Томы, наоборот, какой-то леденящий душу. — Или ты думаешь, что я не замечаю твоих взглядов? Или что они являются секретными?
С каждым словом в нём что-то рушится. Скорее всего, надежда на то, что он понял что-то неправильно. Тома жмурится, стараясь забыть эту широкую ухмылку Аяки:
— Как ты считаешь, почему нас никто не тревожит ни в чайном доме, ни здесь? Эти места открыты для всех, но просто они не хотят мешать нам.
Последняя реплика забивает последний гвоздь в крышку гроба. У Томы опять кружится голова – только уже от стыда. Одно дело – признаться самому себе в этом, а другое – узнать, что твоя великая вселенская тайна ни для кого уже и не тайна.
— Ты что? Ты признаешься сам, или мне озвучить за тебя, что…
— Довольно, — резко говорит Тома, хватаясь руками за голову. И зачем-то повторяет: — Довольно…
Он закрывает глаза, делает глубокий вдох и считает про себя от одного до десяти. Это ничуть не помогает успокоиться, но зато помогает вспомнить возможные сценарии этого диалога, который он проигрывал сотни раз в голове. С репликами проблем нет, нужно только собраться с мыслями и сказать их.
— В момент открытия чувств, — осторожно начинает Тома, — принято просить согласия встречаться, поэтому…
— Я согласна.
— Что?..
— Я принимаю твои чувства. Я согласна на встречи, — терпеливо повторяет Аяка, — Только если они останутся тайными.
— Вы же сейчас не шутите?
Аяка качает головой. Улыбка, к удивлению, спала с её лица, оставляя после себя всё то же хмурое и сконцентрированное выражение. Тома давится слишком глубоким вдохом, застывает на полудвижении, задев край сёгибана, отчего общая картина партии смазывается. Но Камисато и ухом не ведёт, продолжая всматриваться в стол. Судя по всему, у неё развито пространственное мышление настолько, что ей не нужна доска, чтобы решить, каким должен быть следующий ход. А может, она делает вид, что всё внимание приковано к игре.
— Тома, — Аяка смотрит на свои руки, которые восстанавливают нарушенную игру, — ты снова думаешь не о том.
Три шага, за которые он огибает сёгибан, кажутся Томе вечностью. Колени подкашиваются. Не удержавшись, Тома кладёт ладонь на шею Аяки, чуть выше ворота юкаты. От этого прикосновения Аяка ощутимо вздрагивает, но не отстраняется. В горле в миг пересыхает, рука обжигается о горячую бледную кожу, по телу распространяется какое-то странное тепло. Тома не знает, как сел рядом, не помнит, чтобы получал согласия на подобное – всё случается закономерно. Поцелуй выходит неловким, его не покидает ощущение, что он делает что-то не так. У Аяки закрыты глаза – и с такого расстояния видно, как подрагивают её веки. Тома сжимает в руках плечи Аяки, чувствуя, как его тянут вниз за шею. В долгом прикосновении губ нет такого трепета, как описывается в романах. Наоборот, это всё кажется таким неправильным, что он несколько разочаровывается, не веря в то, что именно это должно вызвать самый настоящий шквал эмоций.
— Ещё? — тихо спрашивает он с сомнением. Пунцовая краска заливает всё лицо.
Они смотрят друг другу в глаза. И настолько увлекаются, что теряют чувство времени. Отмирают только тогда, когда позади них раздаётся приглушенное: «Ой.». Тома поспешно отстраняется от Аяки, чуть ли не отталкивая её от себя. От того, кого он видит в паре метров от себя, внутри всё холодеет.
Звук, раздавшийся со стороны Аяки, очень похож на сдавленный смех, вот только Томе это не кажется даже забавным. Катастрофичность происходящего растёт в геометрической прогрессии. Весь день и так вышел сумбурным: сначала он вымок насквозь под дождём, потом его вынудили признаться в чувствах, так ещё и первый поцелуй испорчен тем, что его заметил Аято. Тотальный провал, не иначе.