Вскоре фигура Сарко исчезла из СМИ и вновь появилась там лишь через несколько месяцев. Как я и ожидал, на протяжении этого времени мы с ним ни разу не виделись. Однако я не перестал получать о нем известия. От своего бывшего клиента, хозяина фабрики в Видрересе, я узнал, что после своего окончательного выхода на свободу Сарко больше не объявлялся на месте работы. Потом Мария в одном из телевизионных интервью как бы невзначай обронила несколько фраз, подтверждавших, что у них с Сарко произошел разрыв и еще до его помилования они уже не виделись несколько месяцев. Кроме того, в ее словах улавливался намек на то, что их отношения с самого начала были фарсом. Эти заявления спровоцировали бурю сплетен и домыслов, журналисты стали осаждать Марию, пытаясь добиться разъяснений, но она, подогревая интерес, упорно молчала. На эту тему несколько недель судачили в различных телевизионных программах и писали в журналах, и я воспринял ее как последнюю серию «мыльной оперы» с Марией и Сарко в главных ролях.
С Тере у меня все стало развиваться совсем не так, как предсказывал мой неисправимый оптимизм. В первые недели она продолжала звонить мне, и я дожидался момента, чтобы сделать шаг вперед, словно боясь, что если мои действия будут слишком поспешными и я потерплю неудачу, то второго шанса у меня не появится. Однако через полтора месяца Тере перестала звонить мне, и тогда я решился действовать: начал звонить ей сам, предлагая увидеться, сходить куда-нибудь пообедать или поужинать, приглашал к себе домой и пытался убедить, что мы должны попробовать восстановить наши отношения. Я уверял Тере, что готов принять все ее условия, и на сей раз точно не возникнет ни сложностей, ни обязательств, ни требований. Тере отвечала отговорками, хотя и говорила, что понимает меня, когда я жаловался на то, что жду ее много месяцев и уже устал от всего этого. «Поищи себе другой вариант, Гафитас», — советовала она. «Не нужен мне никакой другой вариант! — возражал я ей. — Я знаю, чего хочу. А вот ты, похоже, нет». Наш последний разговор с Тере оказался не бурным, а грустным. Смирившись с реальностью, я не стал больше умолять ее, и мы ни о чем не спорили. Однако чувствуя, что это было наше прощание, спросил Тере о Сарко, чего не делал уже давно. Она ответила, что с Сарко они много времени не виделись и ей известно лишь то, что он живет в Барселоне и работает в авторемонтной мастерской, принадлежавшей его давнему тюремному приятелю. Почему-то мне показалось, что это ложь, произнесенная для того, чтобы отвязаться от меня. Кроме того, я уловил, что Тере намекала, что жизнь Сарко уже меня не касается, поскольку моя работа с ним закончилась. Когда я положил трубку, мне вспомнились слова Сарко, произнесенные им в Ла-Креуэте: «Конец истории, долги заплачены, можешь идти».
Я перестал звонить Тере и постарался забыть ее. Это было безуспешно. Каждое утро я поднимался с тягостным ощущением пережитого поражения. Это ощущение стало еще острее через несколько недель, когда пришло известие, что Сарко задержали на Рамбла-де-Каталуния в Барселоне, после нападения на аптеку и попытки угона машины с подземной парковки. Со времени его помилования и условно-досрочного освобождения не прошло тогда и пяти месяцев. Новость заняла первые страницы газет и журналов, бурно обсуждалась на радио и телевидении и вызвала жаркий спор в прессе по поводу мягкости испанского законодательства, несовершенства пенитенциарной системы и возможностей социальной реабилитации. Кроме того, это событие послужило поводом для небольшой политической встряски в виде перепалки в конгрессе, взаимных обвинений между центральными и автономными властями и смещения главы тюремного ведомства, господина Пере Прада. Для Сарко это происшествие означало конец. Нарушение закона при условно-досрочном освобождении предполагало возвращение в исходную точку: то есть на Сарко по-прежнему висело тридцать лет тюрьмы, к которым должен был добавиться срок и за два последних преступления. Учитывая его возраст и то, что никто уже не стал бы рисковать, давая ему послабления, это означало, что Сарко ожидало пожизненное заключение. Это был конец его надежд на свободу. И это был конец мифа о Сарко.