Потом начинается своего рода эпилог, в нем реализм сменяется сюрреалистичностью аллегории. Као Чу спасается от преследования, двигаясь по черной пустыне, с небольшой группой солдат, которые один за другим валятся на землю, обессиленные без питья и еды. Вскоре бывший фаворит императора остается один, падает с лошади и с трудом бредет по песку. Вокруг него реальность превращается в галлюцинации, где в беспорядочном хороводе кружат его бывшие жертвы, зловещие лица, копья, лошади, всадники, знамена, огни — призрачные видения, сводящие с ума и грозящие поглотить его, Као Чу попадается людям с Лян Шань По, и Линь Чун убивает его в поединке. На этом сюжетная линия заканчивается, но в конце сериала звучат еще две наставительные речи: первую произносит Линь Чун перед своими соратниками, которым он возвещает, что, хотя теперь зло, в лице Као Чу, повержено, оно может вернуться в любом другом обличье. Им следует сохранять бдительность и быть готовыми бороться и победить, ведь Лян Шань По — не название реки, а вечный символ, символ борьбы против несправедливости. Вторую речь, звучащую как пророчество, произносит голос за кадром: в то время как Линь Чун со своими товарищами удаляются верхом на лошадях в темноту, сообщается, что герои с Лян Шань По станут появляться всегда, когда возникнет необходимость восстановить справедливость на земле.
Последний образ — избитое клише, идеализированная картинка эпического сентиментализма, однако, увидев эти кадры в тот вечер в доме Ихинио Редондо, я не выдержал и заплакал. Я долго молча плакал, сидя в полумраке рядом с отцом в полупустой столовой дома, затерянного в этой тихой деревушке, и меня переполняло неведомое прежде ощущение, в котором перемешались безутешность, отчаяние и горечь. Таким образом я впервые познал вкус взрослой жизни, и мне стал ясен смысл выражения «крах иллюзий».
Это происходило в субботу. В воскресенье утром мы вернулись в Жирону, и весь тот день и несколько последующих я провел в беспокойстве. Начинался новый учебный год, а я дал отцу слово вернуться в школу и никогда больше не появляться в китайском квартале. Что касалось второго, то я сдержал обещание, и первое тоже собирался исполнить. Нет, мое беспокойство было связано вовсе не с этим и не с моей семьей: отношение у меня с домашними за несколько дней из отвратительных превратились в прекрасные, и, словно все мы заключили негласный договор, никто в доме не упоминал больше о нашем бегстве в Колеру и сопутствовавших этому обстоятельствах. Причина моей тревоги проистекала от неизвестности. Я не понимал, почему инспектор Куэнка не задержал меня в Колере, и боялся, что в любой момент он вновь явится к нам домой и заберет меня. Кроме того, в дни моей болезни в Колере у меня зародились подозрения, что именно я проболтался кому-то о нашем налете на банк в Бордильсе, став невольным виновником полицейской засады. Меня терзал страх, что Сарко, Гордо и Джоу подумают, будто я специально всех заложил, и решат сдать меня, чтобы свести счеты. В связи с этим передо мной встала мучительная дилемма. Я не хотел нарушать данного отцу обещания не появляться больше в китайском квартале, но в то же время мне нужно было туда пойти. Я хотел узнать, собирались ли Сарко, Гордо и Джоу выдать меня или они уже это сделали, и не задержали ли кого-нибудь еще из наших. Но больше всего хотелось увидеть Тере. Я собирался объяснить ей, что никого не выдавал, а полицейская засада у банка в Бордильсе появилась не по моей вине. И еще я хотел окончательно прояснить наши отношения. Теперь, когда Сарко исчез, между нами не было никаких преград.
Во вторник мне удалось разрешить мучившую меня дилемму: я отправился в район бараков, чтобы встретиться с Тере. Я уже упоминал, что прежде мне не доводилось бывать там, и я даже не знал их точного расположения. Единственное, что мне было известно с детства, — они находились где-то по ту сторону парка Ла-Девеса и реки Тер. Я пересек Ла-Девесу, проделав тот же путь, что и неделей раньше, когда убегал от полиции после налета на банк в Бордильсе, покинул парк и перешел через мост Ла-Барка. Свернул налево, спустился по ступенькам к берегу реки, снова поднялся и отправился далее по тропинке. Миновал пшеничное поле, старинный каменный дом с тремя пальмами перед ним и овраг с зарослями тростника, тополя, белой ивы, ясеня и платанов. Район бараков начинался в конце тропинки. Я имел смутное представление о бараках, приправленное в моем воображении романтикой приключенческого романа, и связанные с ними рассказы и комментарии, слышанные мной летом в компании Сарко. Однако они не развеяли подобное заблуждение, напротив, способствовали тому, что моя фантазия добавила им еще и эпический колорит историй о благородных разбойниках из японского сериала.