Я хорошо помню наш первый с ним разговор в тюрьме. Он состоялся в комнатке, предназначенной для встреч адвокатов со своими клиентами. «Клиентов ты должен посещать минимум раз в неделю, — повторял мне Ихинио Редондо, когда я начал работать в его конторе. — Помни, что этим бедным негодяям не на кого надеяться, кроме тебя». Комната для встреч находилась слева от входа. Две решетки со стеклом между ними делили помещение на две части. В одной из них у стены стояли стол и стул, а другая была такой же — с единственной разницей, что там не было стола и заключенный садился напротив адвоката, лицом к двойной решетке и стеклу. Мне не пришлось долго ждать появления Сарко. Так же, как накануне произошло с Тере, я сразу узнал его, однако не того подростка, которого оставил когда-то у входа в парк Ла-Девеса, в ожесточенной схватке с двумя полицейскими, а человека, чье лицо видел в газетах и по телевизору, следя за жизнью Сарко.
Увидев меня, Сарко устало улыбнулся и, опускаясь на стул, сделал мне знак, предлагая тоже присесть. «Ну что, Гафитас? — произнес он вместо приветствия. — Сколько времени не виделись?» Его голос был хриплый, изменившийся почти до неузнаваемости, а дыхание — тяжелое. Я ответил: «Двадцать лет». Сарко широко улыбнулся, и я увидел его почерневшие зубы. «Черт возьми! — воскликнул он. — Двадцать лет?» «Двадцать один», — уточнил я. Сарко покачал головой, одновременно с удивлением и горечью. Потом он спросил: «Как у тебя дела?» «Хорошо», — ответил я. «Это заметно», — сказал он, и, как в прежние времена, его глаза сузились, превратившись в две щелочки. Сарко располнел и, казалось, стал меньше ростом. Двойной подбородок и щеки было дряблыми и старыми, хотя руки и торс, скрытые под рубашкой и свитером, сохранили отчасти былую мощь. Волосы сильно поредели и поседели, но он так же носил их на прямой пробор, как раньше. Кожа была морщинистая и нездоровая, землистого цвета; глаза ярко-голубые, только потухшие и красные, словно у него был конъюнктивит. Я спросил: «А у тебя как дела?» «Охрененно, — ответил он. — Особенно теперь, когда ты скоро вытащишь меня отсюда». «Тюрьма настолько плохая?» — поинтересовался я. На лице Сарко появилось выражение скуки или равнодушия. Он закатал выше локтя рукава свитера и рубашки, невольно продемонстрировав мне свои руки, и я убедился, что мое первое впечатление оказалось ошибочным: они были тоже старые и дряблые, сплошь покрытые шрамами. Вообще, на всех частях его тела, не прикрытых одеждой, виднелось множество шрамов: на запястьях и кистях рук, на лице, вокруг рта. «Тюрьма вовсе не плохая, — ответил Сарко. — Но тюрьма — это тюрьма, и чем быстрее ты меня отсюда вытащишь, тем лучше». «Не знаю, будет ли это легко, — предупредил его я и добавил: — Тере сообщила мне, что тебя будут судить за какой-то проступок, совершенный в тюрьме «Бриане». «Да, — кивнул Сарко. — Но это только начало, потом на меня еще кучу всего навесят. Наберись терпения, Гафитас: со мной ты увязнешь».