Я беспечно улыбнулся: «Да ладно, чего там не дотерпеть. Несколько недель, несколько месяцев, сущая ерунда». — «Я сыт по горло тюрьмой». «Это естественно, — кивнул я. — Странно, как ты до сих пор не сбежал. Но сейчас в этом нет необходимости. Еще совсем чуть-чуть, и тебе станут давать отпуска». «Да, — произнес Сарко. — Но я должен буду каждый раз возвращаться обратно. А я не хочу возвращаться. Не хочу больше сидеть тут. Мне все осточертело. Я принял решение». «Какое?» — встревоженно спросил я. «Свалю отсюда, — ответил Сарко. — Попрошу, чтобы меня перевели. Поговорю с приятелем Пере Прада, расскажу ему, как меня все здесь достало, и попрошу его организовать перевод. Я не могу больше тут находиться». Затем он принялся опять ругать тюрьму, ее начальника и двух надзирателей, якобы изводивших его. Чтобы хлынувшая лавина жалоб не погребла под собой наш разговор, я пытался сдержать ее, но, к сожалению, делал это неправильно: перебивал его, продолжал шутить, старался разрядить обстановку, заверял Сарко, что, когда у него появится возможность ходить в отпуск, все будет по-другому. Когда он упомянул про «приятеля» Пере Прада, я саркастическим тоном напомнил ему, словно обвиняя его в бахвальстве, что Прада был вовсе не его приятелем, а главой пенитенциарного ведомства. Сарко резко оборвал меня, рявкнув: «Заткнись, черт возьми!» В четырех стенах тюремной комнаты для встреч это прозвучало как оскорбление. Услышав окрик, я хотел подняться и уйти, однако, прежде чем поддаться импульсу, я кинул взгляд на Сарко и внезапно увидел в его глазах нечто такое, чего никогда прежде мне не доводилось видеть и чего я никак не ожидал, тем более в тот момент. И тут я понял, что этим, очевидно, и объяснялось его поведение. Знаете, что это было?
— Нет.
— Страх. Я не мог поверить своим глазам, и удивление заставило меня подавить гордость. Я промолчал и остался за своим столом. Ждал извинений от Сарко, но он ничего не говорил, и через стекло, разделявшее двойную решетку, до меня долетало лишь его хриплое и прерывистое дыхание. Я встал, прошелся по комнатке, разминая ноги, глубоко вздохнул и вернулся за стол. Выдержав паузу, снова принялся убеждать Сарко. Сказал, что понимаю его, но что это был неподходящий момент для перевода в другое место. Пообещал, что в ближайшее время поговорю с начальником тюрьмы и потребую, чтобы он покончил с бесчинствами надзирателей. Я попросил Сарко потерпеть немного и напомнил, что цель, ради которой он так долго боролся, уже близко, так что ему, самое главное, нужно держать себя в руках, чтобы все не испортить. Сарко слушал меня, опустив голову, недовольно сопя, но, когда я закончил говорить, он, казалось, уже был спокоен. Изобразил на лице улыбку, предназначавшуюся в качестве извинения или интерпретированную мной как извинение. Потом Сарко сказал, что, возможно, я прав, и попросил меня скорее поговорить с начальником тюрьмы, чтобы тот разобрался с зарвавшимися надзирателями, а также ускорил процесс предоставления ему отпусков и перевода его на смягченный режим. Я пообещал, что незамедлительно отправлюсь побеседовать с начальником тюрьмы, после чего мы с Сарко расстались.
Я выполнил свое обещание, и через три недели Сарко смог насладиться своим первым за многие годы отпуском на выходные.
— Значит, вы считаете, что именно зависть и страх являлись причиной, по которой Сарко утратил свой первоначальный оптимизм и начал нервничать?
— Да. Хотя главным в этом случае был все же страх.
— Страх чего?
— Чтобы понять это, мне потребовалось еще больше времени. Вы можете представить, что такое — желать и бояться одновременно?
— Разумеется.
— Именно это и происходило с Сарко: больше всего на свете он хотел быть свободным и в то же время больше всего на свете боялся этого.