Сократ-младший. Конечно.
Иностранец. Если питомцы Кроноса, имея у себя так много досуга и способности сноситься словесно не только с людьми, но и со зверями, пользовались всем этим для философии; если, беседуя со зверями и друг с другом, допрашивали они всякую природу, не узнала ли она, с помощью некоей особой своей способности, что-нибудь отличное от других, на пользу мудрости: то легко судить, что тогдашние счастьем бесконечно превосходили нынешних. Если даже, насытившись обильной пищей и питьем, передавали они друг другу и зверям такие сказания, какие и доныне приписываются им, то и тут опять, – по крайней мере, таково мое мнение, – очень не трудно судить о них. Впрочем оставим это, пока не явится какой-нибудь вестник, который достаточно нам объяснит, имели ли тогдашние люди жажду к познаниям и к употреблению слова; но для чего мы подняли этот миф, о том должны сказать, чтобы потом идти вперед. Когда окончилось время всех этих явлений и надлежало произойти перемене, когда то есть весь земной род уже погиб, ибо все порождения каждой души, сколько которой предписано было произвести их, возвращены и упали в землю семенами: тогда-то наконец кормчий вселенной, как бы оставив рукоять кормила, отошел в свою кругозорницу, а космос стали снова вращать судьба и врожденное ему вожделение. Тогда и местные боги, соучастники в управлении гению величайшему, узнав уже, что́ произошло, прервали свое попечение о частях космоса. Космос же, в обратном своем повороте, увлекаясь взаимно противным стремлением начала и конца и чрез то сильно сотрясаясь в самом себе, произвел новое разрушение различного рода животных. Но по прошествии затем достаточного времени, волнение, смятение и трус в нем прекратились, настала тишина, – и он, настроенный к обычному бегу, пошел в свой путь, имея сам владычество и попечение как о себе, так и о всем, что находилось в его недре, и по возможности вспоминая наставление своего художника и отца. Вначале соблюдал он это наставление строже, а к концу все коснее; и причиною этого в нем была телообразность смешения, воспитанная некогда прежнею его природою, так как он, прежде чем достиг до нынешнего благоустройства, заключал в себе много беспорядочного. От своего строителя получил он все прекрасное; а от прежнего своего состояния, сколько ни было в небе худого и несправедливого, это все и сам занял он, и сообщает животным. Питая в себе животных в союзе с правителем, он рождает в них малое зло, но великое добро; отделившись же от него, в ближайшее-то время по оставлении им правления, еще совершает все прекрасно; но с течением времени, когда является в нем больше забвения, овладевает им состояние древней беспорядочности, так что наконец он отцветает и, с немногим добром приводя в смесь много противных свойств, подпадает опасности разрушиться и сам и разрушить заключающееся в нем. И посему-то тогда уже устроивший его Бог, видя, что он в затруднении, и заботясь, ка́к бы ему, волнуемому тревогами, не разложиться и не погрузиться в беспредельное место неподобных стихий, опять садится у его кормила и, вращая болевшее и разложившееся в прежнем его периоде, самостоятельном, чрез то устрояет и исправляет его, делает бессмертным и не стареющим. И этим все заканчивается. Но, чтобы показать природу царя, этого вполне достаточно для тех, кто свое рассуждение приводит в связь с прежде сказанным. Ибо когда космос начал вращаться снова по пути нынешнего рождения, прервался опять порядок возрастов и стал как бы заново обратным тогдашнему. Животные, по своей малости, едва не исчезавшие, стали расти; а тела́, вновь рожденные из земли в возрасте старческом, – опять умирали и возвращались в землю. По подражанию и последованию свойствам целого изменилось и все другое; подражание необходимо простиралось за всем другим и на чревоношение, на рождение и на питание. Ведь нельзя было все еще родиться животному в земле чрез совместное возрастание других; но как космосу повелено быть властителем собственного течения, так и части космоса от подобной же власти получили внушение, сколько возможно, таким же образом и выращивать, и рождать, и питать. Так вот к чему направлялась вся наша речь, к тому мы теперь и пришли. Вести исследование о других зверях, из чего превратился каждый и по каким причинам, было бы много и долго; а о людях оно короче и гораздо ближе к делу. Когда стяжавший и пасущий нас гений прекратил свое попечение, многие по природе жестокие звери одичали, люди же между тем сделались слабыми и, оставшись без охранения, были расхищаемы зверями; притом в первые времена у людей еще не имелось и искусств и вообще средств для существования, так как самородной пищи они уже не находили, а производить ее пока не умели, потому что прежде не побуждались к тому никакою нуждою. По всему этому находились они в большом затруднении. Оттого-то, по древним преданиям, и ниспосланы нам вместе с должным наставлением те божие дары: огонь от Прометея, искусства от Гефеста и его сотрудницы, а семена и растения от других. И все, чем устроена человеческая жизнь, возникло из этого; ибо когда боги, как сейчас сказано, перестали печься о людях, тогда людям надлежало управляться самим собою и заботиться о самих себе, подобно целому космосу, которому, подражая и последуя, мы вот все время, сегодня так, завтра иначе, но блюдем жизнь и нарождаемся. Здесь пусть будет конец мифу. Воспользуемся им, чтобы видеть, сколько погрешали мы, высказывая в прежнем рассуждении свое мнение о муже царственном и политическом.