Сократ-младший. От каких, говоришь, сродных?
Иностранец. Ты, кажется, не следовал за тем, что говорилось: поэтому надобно, как видно, идти опять назад, начав с конца. Ведь если разумеешь ты сродство, – мы сейчас от нашего искусства отсекли производство ковров, отделяя надеваемое и подстилаемое.
Сократ-младший. Понимаю.
Иностранец. Устранили даже всякую работу изо льна, веревок и всего, что справедливо назвали нитями растений; удалили также битье шерсти и всякое соединение вещей посредством вязанья и шитья, которого большая часть есть искусство сапожническое.
Сократ-младший. Конечно.
Иностранец. Отделили мы и уход за цельными покровами, – искусство кожевническое, – потом кровельное и все, применяемые к домостроительству, ко всякому плотничеству и другим искусствам, удерживающим течение жидкостей; отделили также искусства оград, доставляющие изделия против воровства и насильственных действий, занимающиеся приготовлением охранительных средств и укреплением дверей, и служащие частями искусства скреплять гвоздями; отсекли, наконец, и искусство вооружения, – отдел великой и разнообразной силы отражать врагов; а в самом начале тотчас отделили все магическое искусство лекарств, и оставили, как нам казалось, искомое, – что́ охраняет от стужи, приготовляет защиту из шерсти и получило имя искусства ткацкого.
Сократ-младший. Выходит, так.
Иностранец. Но сказанное нами, дитя мое, еще не исчерпывает дела. Ведь приступающий к приготовлению платьев вначале делает, очевидно, противное тканью.
Сократ-младший. Как?
Иностранец. Тканье есть отчасти какое-то сплетение.
Сократ-младший. Да.
Иностранец. А отчасти есть разложение того, что было составлено и сплетено.
Сократ-младший. Какое же разложение?
Иностранец. Дело искусства чесального. Или чесальное искусство мы осмелимся назвать ткацким и чесальщика – ткачем?
Сократ-младший. Отнюдь нет.
Иностранец. Да если бы кто назвал ткачеством даже искусство делать основу и уток, и то дал бы этому делу странное и ложное имя.
Сократ-младший. Как не ложное!
Иностранец. Что же? Положим ли, что и все вообще искусство валяльное и портняжное нисколько не относятся к попечению о платье и уходу за ним, или и эти искусства назовем ткацкими?
Сократ-младший. Отнюдь нет.
Иностранец. Но ведь все они вместе будут оспаривать уход-то и производство платьев у искусства ткацкого, уступая ему наибольшую часть, но многое уделяя и себе самим.
Сократ-младший. Конечно.
Иностранец. Да кроме этих, и искусства, приготовляющие орудия, посредством которых производятся ткацкие работы, должно думать, вообразят себе, что они тоже вспомогательные причины всякого ткачества.
Сократ-младший. Весьма правильно.
Иностранец. Так наше слово о ткацком искусстве, в той части, которую мы отличили, не достаточно ли будет определенно, если положим, что из всех попечений о шерстяном платье оно есть самое прекрасное и великое? Или мы скажем хотя нечто верное, но все-таки не ясное и не законченное, пока от искусства ткацкого не отделим и этих всех искусств?
Сократ-младший. Правильно.
Иностранец. Итак, после сего, не сделать ли то, что́ говорим, чтобы наша речь шла в порядке?
Сократ-младший. Ка́к не сделать.
Иностранец. И вот различим сперва два искусства по отношению ко всему, что делается.
Сократ-младший. Какие?
Иностранец. Одно – в значении вспомогательной причины рождения, другое – в значении самой причины.
Сократ-младший. Как?
Иностранец. Все искусства, которые самого дела не производят, а только приготовляют орудия для искусств производящих, так что, если бы не было этих орудий, никогда не совершалось бы то, что́ совершать предназначено каждому искусству, – все эти искусства мы почитаем вспомогательными причинами, а те, которые производят самое дело, – (прямо) причинами.
Сократ-младший. Должно быть, так.
Иностранец. Значит, после сего, все искусства, приготовляющие веретена, челноки и всякие другие орудия, посредством которых принимают они участие в производстве одежд, мы назовем вспомогательными причинами, а имеющие уход за самыми одеждами и построяющие их, – (прямо) причинами?