Иностранец. О длинноте и краткости, о всяком излишестве и недостатке. Ведь есть, действительно, искусство измерения, в отношении ко всему этому.
Сократ-младший. Да.
Иностранец. Различим же в нем две части; так как это нужно для той цели, которой мы теперь заняты.
Сократ-младший. Но говори, что́ тут различать.
Иностранец. Следующее: во-первых, взаимное общение великости и малости; во-вторых, необходимую сущность явления.
Сократ-младший. Как ты говоришь?
Иностранец. Не кажется ли тебе естественным, что большее надобно называть бо́льшим не чего другого, как меньшего, и меньшее – меньшим бо́льшего, а не иного чего?
Сократ-младший. По мне, так.
Иностранец. Что же? превышающее природу меры или превышаемое мерою, – в словах ли то, или делах, – не назовем ли мы тоже действительно бытным, – в чем особенно отличаются между нами добрые и злые?
Сократ-младший. Видимо.
Иностранец. Стало быть, нам надобно положить двоякую сущность великого и малого и двоякое деление их; затем, рассматривать их не как говорили сейчас – только одно по отношению к другому, но скорее, как теперь же сказано, полагать одну сущность в отношении взаимном, а другую – в отношении к мере. Хотим ли мы знать, для чего это?
Сократ-младший. Почему не хотеть?
Иностранец. Кто природу бо́льшего будет относить не к чему иному, а только к меньшему, у того она никогда не получит своей меры. Не правда ли?
Сократ-младший. Так.
Иностранец. Но этим способом не разрушим ли мы самых искусств и всех дел их, не упраздним ли даже искомой теперь политики и искусства, называемого ткацким? Ведь все они остерегаются того, что́ больше и меньше меры, – остерегаются не как не существующего, а как вещи, затрудняющей дело, и таким образом, сохраняя меру, совершают все доброе и прекрасное.
Сократ-младший. Как же.
Иностранец. Если же упраздним мы политику, – не будет ли после того безуспешен у нас и поиск царского знания?
Сократ-младший. И очень.
Иностранец. Стало быть, подобно тому, как в Софисте нашли мы, что есть то, чего нет, поскольку к этому идти принудило нас рассуждение: не придется ли нам и теперь, поневоле, вывести заключение, что большее и меньшее измеримы – не только одно другим, но и самым явлением меры? Потому что ведь невозможно же, чтоб был кто бесспорно политиком, или каким-нибудь иным знатоком дел, пока в этом не установится согласия.
Сократ-младший. Посему и теперь особенно нужно сделать это.
Иностранец. А это дело еще больше, Сократ, чем то; хотя и то, мы помним, как было длинно. Впрочем, относительно их весьма справедливо будет такое предположение.
Сократ-младший. Какое?
Иностранец. То, что для точного представления дела со временем понадобится ныне сказанное. А что оно достаточно и хорошо для настоящей цели, это, кажется, прекрасно подтвердит нам то положение, если примем равно, что все искусства существуют, и что большее и меньшее измеряются не только взаимно, но и явлением меры: ибо если есть это, то есть и то́, а когда есть то́, есть и это, но не будь которого-либо из них, – не будет ни того, ни другого.
Сократ-младший. Это, конечно, правильно; но что же потом?
Иностранец. Явно, что мы разделим искусство измерения, согласно сказанному, на две части: к одной его части отнесем все искусства, измеряющие числа, долготы, высоты, широты, плотности – тем, что́ противно им; а к другой – все, занятые отношением к мере, приличию, благовременности, долгу и ко всему, что составляет средину между крайностями.
Сократ-младший. Ты указал на два действительно великие отдела, которые притом много отличаются один от другого.
Иностранец. То самое, что́ многие люди высокоумные, Сократ, иногда повторяют точно какое замысловатое выражение, – будто, то есть, искусство мерительное входит всюду, – сказано теперь, выходит, и нами; ибо в области искусств все каким-нибудь образом подчинено измерению. Но они, по непривычке распознавать виды посредством деления, приводят эти столь различные вещи к тожеству, почитая подобными, и погрешают обратно тому, разлагая не по частям другие (которые тожественны). Между тем надлежало бы, когда во многих вещах замечена уже общность, не отступать, пока не узнаешь в ней всяких разниц, сколько бы ни находилось их в видах, и потом опять, когда во множестве вещей увидишь многоразличные несходства, не считать себя неспособным и не оставлять дела со стыдом, пока всего сродного не заключишь в одном подобии и не соединишь сущностью какого-нибудь рода. Но довольно будет сказанного как об этом, так и о недостаточествующем и излишнем; условимся только, что относительно их оказалось два рода искусства мерительного, и постараемся запомнить, что́ это за роды.