Сократ-младший. Правильно.
Иностранец. А знаешь ли, что трудно рассечь их надвое? – И причина этого, если пойдем вперед, будет, думаю, не меньше ясна.
Сократ-младший. Стало быть, так и надобно делать.
Иностранец. Разнимем же их почленно, будто жертву, если не можем разделить надвое; потому что рассекать особенно нужно всегда на ближайшее число.
Сократ-младший. Как же поступим теперь?
Иностранец. Как прежде. Сколько ни было искусств, доставлявших орудия для искусства ткацкого, – все их отнесли мы тогда к причинам вспомогательным.
Сократ-младший. Да.
Иностранец. То же самое надобно нам делать и теперь, – теперь еще больше, чем тогда. Ибо малое ли, великое ли орудие приготовляется каким-нибудь искусством, – все эти искусства следует относить к причинам вспомогательным, так как без них не было бы ни города, ни политики, хотя мы никак не припишем им создание искусства царского.
Сократ-младший. Конечно, не припишем.
Иностранец. Впрочем, отделяя этот род от других, мы беремся за дело трудное. Ведь кто говорит, что нечто из существующего есть (лишь) орудие чего-нибудь одного, тот говорит, кажется, что-то правдоподобное; однако ж этот род принадлежностей в городе мы назовем иным.
Сократ-младший. Какой?
Иностранец. Так как он не имеет того свойства, поставляется же в произведении не причиною его, как орудие, а ради хранения того, что произведено.
Сократ-младший. Какой же это?
Иностранец. Это – род многообразный, составленный из начал сухого и влажного, огнистого и огню не причастного, называемый у нас одним именем сосуда, – род весьма обширный, и к искомому-то знанию нисколько, думаю, не подходящий.
Сократ-младший. Как подходить!
Иностранец. Третий же, отличный от этих, род принадлежностей, наблюдаемый очень часто, находится и на суше и на воде, и в вечном движении и неподвижен, и дорог и малоценен; однако ж у него – одно имя, потому что весь он – для некоторого сидения, – всегда служит седалищем чему-нибудь.
Сократ-младший. Каким седалищем?
Иностранец. Мы называем его вообще повозкой, – делом вовсе не политики, а гораздо скорее – искусства плотнического, гончарного и кузнечного.
Сократ-младший. Понимаю.
Иностранец. Что же четвертый? Надобно ли назвать его отличным от тех, тогда как в нем содержится весьма многое из того, о чем сказано было прежде, – например всякое платье, многое из оружия, стены, все земляные и каменные покровы, и тысячи других вещей? Так как все это делается для защиты, то вполне правильно было бы в целом назвать такой род защитою, и гораздо скорее почитать ее, в бо́льшей части, делом искусства домостроительного и ткацкого, чем политического.
Сократ-младший. Конечно.
Иностранец. А к пятому роду не захотим ли мы отнести то, что́ относится к украшению и живописи и что́, пользуясь живописью и музыкою, проявляется в подражаниях, направляемых только к нашему удовольствию и по справедливости выражаемых одним именем?
Сократ-младший. Каким?
Иностранец. Это имя, – вероятно, забава.
Сократ-младший. Как же.
Иностранец. Так всем таким вещам будет приличествовать одно сказанное имя; потому что ни одна из них не производится ради чего-либо серьезного, но все делаются для шутки.
Сократ-младший. И это почти понимаю.
Иностранец. А того, что́ всем этим искусствам доставляет материю, из которой и в которой они, сколько их теперь ни пересчитано, вырабатывают свои произведения, – того разнообразного вида, порожденного многими другими искусствами, не призна́ем ли мы шестым родом?
Сократ-младший. О каком виде говоришь ты?
Иностранец. Разумею золото, серебро и все, чем занимается металлургия; также то, что рубка деревьев и всякое стрижение доставляют мастерствам плотника и корзинщика; далее, искусства снимать кору с растений и кожи с тел одушевленных, и другие, сколько ни есть подобных, приготовляющие пробки, кору, ремни, – все они доставляют возможность производить из родов несложных виды сложные. Все это мы назовем одним именем первородного стяжания человеческого, как нечто не сложное, и производимое отнюдь не царским искусством.