— Хорошо, простой пример: дайте мне муку, дрожжи, яблоки и скажите приготовить из этого яблочный пирог. Я ни разу в жизни еще не пек ничего и в конечном итоге из нормальных продуктов получится несъедобная фигня. Хотя затрачу массу усилий и труда для того, чтобы приготовить пирог. В итоге всем моим трудам и приготовленному пирогу цена — ноль. А дайте эти же продукты профессиональному кондитеру или просто нормальной домохозяйке, которые при минимуме усилий приготовят прекрасный яблочный пирог. Это я к чему, что все у нас в жизни относительно, а цена жизни — это вообще не величина. Если бы наши деды и прадеды задумывались под Москвой в 41-м, что жизнь — это абсолютная ценность, то мы бы не выиграли бы 2-ую Мировую войну. Абсолютными величинами я считаю только физические, математические и химические постоянные, которые в любой точке Вселенной остаются постоянными. То есть если у нас число ПИ равно 3,14, то и на Альфе Центавра оно будет равно 3,14. Почему тогда кланяться пулям было зазорно? Это же прекрасно показал Толстой и Симонов. Я не спорю, что любому человеку хочется жить, но когда дело касается понятия Родины и родных, понятие «жизнь — абсолютная величина» просто само себе противоречит.
— Интересно ты рассуждаешь, Володя. Все вроде правильно, но ты не учел некоторых факторов, например: под Москвой у солдат не было выбора потому что сзади у них стояли заградительные отряды НКВД.
— Это не показатель, некоторые заградотряды приходили на передовую и воевали с немцами вместе с остальными войсками. Да и вообще, нашим ничего кроме жизни и чести терять было нечего. Но лучше потерять жизнь, чем честь. А взять американцев, если у тебя вилла на берегу океана, красивая, на все согласная, жена и еще куча таких же любовниц, изрядный счет в банке — конечно тебе есть что терять. И поэтому придумали это понятие…
Открыл глаза, ужасно хотелось пить, тупая саднящая боль разрывала спину с правой стороны. Я лежал на животе на подстеленной плащ-палатке. Рядом доносились голоса сидевших солдат. Попытался пошевелиться и ожгла боль в спине еще более немилосердно, застонал. Тут ко мне подошел Петриченко.
— Ну, наконец-то очухался, лейтенант. А то я грешным делом подумал, что ты того, решил поставить кеды в угол, но ты молодец, держишься. — начал говорить он весело. — Ничего еще пару переходов и мы будем у партизан.
— Где я? — хрипло спросил я, и тут же зашелся кашлем, который вызывал у меня кровавую пену изо рта и жгучую боль в под правой лопаткой и в правом легком.
— Не боись, мы окруженцы. Дойдем до партизан, а там тебя отправят на материк, вылечат, залатают и снова будешь как новенький. А теперь тебе нужно поесть и поспать. — с этими словами он сел возле меня, осторожно посадил и начал кормить размоченным в морской соленой воде сухарем. Я кашлял, есть было трудно, но знал, что это нужно.
Через сутки напоролись на партизанский заслон. Меня перенесли в палатку, где размещался их полевой госпиталь. В палатке битком набито ранеными. Стояла вонь от экскрементов, крови, блевотины, немытых тел и стоны умирающих. В соседней палатке была операционная и там слышалось побрякивание падающих хирургических инструментов в металлические лотки. Меня принимала немолодая санитарка. Казалось, что от усталости она выглядит еще старше. Когда меня положили на пол в палатке, что-то вкололи — отрубился моментально. Впервые заснул, а не потерял сознание.
Проснулся от того, что меня куда-то несли. Открыл глаза и в глаза ударил яркий свет. Я зажмурился и тут же почувствовал боль в спине, потому что меня перекладывали на операционный стол. Видеть лиц людей, которые проводили операцию не мог, потому что лежал на животе. И тут боль опять пронзила всю мою сущность. Закричал, начал отчаянно материться. О Боже, как мне больно!!! Оксана, я хочу жить, чтобы отомстить за тебя!!! И тут опять потерял сознание.
Очнулся уже после того как вертолет поднялся в воздух. Я летел на «материк».
Часть III
Оперативный простор
1
Луч сентябрьского солнца падал на подоконник больничного окна палаты номер двенадцать, которая находилась на первом этаже центрального корпуса 1459 военно-морского клинического госпиталя Министерства обороны Российской Федерации. Эта «обитель исцеления» была образована на базе санатория в районе Хоста города Сочи Краснодарского края. Теплый ветерок в открытую форточку еле теребил белоснежную легкую тюль. Ее белизна аж глаза резала после почти девятимесячной антисанитарии в окопах под Севастополем. Здесь оставляли тех, у кого ранения были не особо серьезные, короче говоря, если у тебя предположительный срок лечения не превышал двух — трех месяцев. А кому не повезло, например, как мне, получить более серьезные ранения, отправляли во все крупные города бывшего СССР.